Книга Рассказы. Темнее ночи, страница 66 – Андрей Миля, Володя Злобин, Ольга Цветкова, и др.

Рубящий удар опрокинул Шотула. Обливаясь кровью из рассечённого лба, он повалился на спину. Клинок выпал из непредназначенной для него руки. Аня без труда сняла с шеи монетку на верёвке. По толпе воинов прокатился стон. Орда замерла. Как заслуженную медаль, Аня рассматривала поблёскивающий при луне медальон. Мерцающий джунгарский пул обещал ту власть, которую нельзя использовать во благо. И было трепетно себя наградить. Джунгары ждали. Аня наклонила прут. Шнурок стал медленно сползать к краю, и чем ближе он подбирался к нему, тем сильнее подавалась орда и тем больше вжимался в глину Шотул.

Когда колдовской пул коснулся земли, урочище огласил радостный степной клич. Подхватив визжащего Шотула, исчезающая на глазах орда унесла его в сомкнувшиеся подземные коридоры.

Над красными глинами Киин-Кериша вставало новое, свободное солнце.

Далеко в поле раскинуло руки соломенное пугалище в алой шапке. Кто-то прежде – уж не княжич ли? – пустил в него стрелу и пришпилил соломенную голову к жердине, пробив рисованный правый глаз. Левый ковыряла клювом черная птица.

Ярен потянул из колчана стрелу, но Старший остановил жестом: «Не трать зря!».

Может, и так, подумал Ярен, неохотно опуская оружие. Да больно чудная птица! Жирная, перья лоснятся. Ворон – не ворон, страха не знает…

Но прав был Старший: у их отряда другая цель, не птиц бить.

В княжеской грамоте Старший был записан Николаем. Ни отчества он не имел, ни чина: в отряде называли его просто Старшим. Ни шапки, ни шлема он не признавал, бороды не носил и волосы стриг коротко, каждый видел идущий от темени к скуле глубокий шрам. То была добрая примета: один раз мимо смерть прошла – авось пройдет и другой…

Отряд ехал шагом.

Сквозь облака проглядывало вечернее солнце. Осенний лес еще на растерял красок: оттого, быть может, столь угрюмыми и отвратительными казались пугалище в рванине, размокшая черная дорога и старый частокол впереди.

Полвека назад село Гребнево числилось богатым, но стычки со степняками-набаклами и с терольцами, северными соседями, истощили хозяйства и проредили мужчин. В книгах князя Всеволода Гребнево уже упоминалось только как «селище, во вспоможении не нуждающееся». Стояло оно на пологом пригорке, чуть в стороне от большака. В низине бежала речка Вележка, исток которой лежал в лесных болотах. Рыба в реке водилась не крупная, но в изобилии. Ловили ее плетеными из прута ячеистыми ситами – «гребнями».

Ярен потрепал коня по шее: «Скоро уже: и овес, и сухое стойло».

Пастухи с дальних пастбищ гребневцев об отряде, конечно, предупредили. Брехали собаки, ржала, почуяв коней, кобыла, блеяли в загонах козы, а людей – как ветром сдуло: ни души. Лишь изредка меж притворенных ставен мелькало чье-нибудь лицо, да у церкви Владыки небесного, двуликого Заступника, двери оказались призывно открыты. Но Старший проехал мимо, к большому дому в трех дворах от нее.

Сабур-колдун, полукровка-набакл, указывал путь.

Дверь дома отворилась, и с крыльца во двор спустился крепкий мужчина с ухоженной длинной бородой. Начищенные сапоги его скрипели, а белая рубаха, едва ли раньше хоть раз надеванная, казалась маловатой.

Старший ступил на утоптанный глинозем. Ярен, а следом и остальные, тоже спешились.