Онлайн книга «Рассказы 5. Обратная сторона»
|
– Сдрисни, щегол! – беззлобно гаркнула Любаша, даже не взглянув на поверженного испанского волокиту. Тот отполз в сторону, поднялся на ноги, оправил выходной свой наряд, глянул на меня зверем и, под звонкую ребячью хохотню, удалился с поджатым хвостом. Любаша постояла еще немного, посмеялась над расшалившимися ребятишками и развернулась, чтобы уйти. Как вдруг заметила меня, стоящего напротив, кивнула с полуулыбкой и пошла. Пока я стоял и мямлил наедине с самим собой – остаться ли, пойти ли за ней следом, окликнуть ее – Любаша уже растворилась в толпе. Скажете, а возможно ли, чтобы такая заметная «фигура» сей же час взяла и пропала пропадом в людской ватаге, смешалась с нею? В ватаге, где все через одного низкорослы? Однако ж именно так оно и вышло. Умеем мы, палачи, становляться незаметными, вовремя исчезать, когда надобности в нас уже нет. Ко второй половине ристалища участников убавилось почти вдвое. Были те, кого изнурили каждодневные тяжелые труды, общая атмосфера борьбы за первенство или столь непривычная для нашего брата многолюдная мельтешня. Основная масса отсеялась в первые дни состязаний – то были нерадивые портачи и разгильдяи. Вешали медленно и халтурно – жертвы тряслись в петлях, как овечьи хвосты, – отвратно было смотреть на такое изуверство. Голову с одного раза оттюкать не могли, топорище застревал – не выворотишь! Несчастный в агонии ногами по мосткам сучит, руками же топор норовит из своей недорубленной шеи вырвать. А уж когда инквизиторские казни пошли – вот где народ и кривился, и зубоскалил. Или правда участники такие криволапые, или подлянки соперникам учиняли – не разгорались костры ни с первого, ни с пятого разов. А бывало, что супротив ветра кто разжигает, так искры во все стороны крошились. И сам палач опалялся, чаще бороду, а иной раз и судейские космы полыхали. Срамота! Были задания, когда палачам полагалось опробовать и иные умения. Скажем, вешателю головы рубить, колесовать, на кол сажать. Головотяпам, стало быть, напротив – умело вздернуть, каталонскую гарроту применить или на крюк подвесить. Ко всякому испытанию, кропотному и головоломному, должон быть готов игрок на этом кровопролитном побоище. Испанцу все было нипочем! Будто народился он отъявленным изувером. Одинаково проворно вершил он окончательное правосудие. Одинаково хладнокровно и безбоязно затягивал петли на обреченных шеях, вырывал языки, поджигал хворост под ногами чернокнижников, разрывал суставы, вращая дыбу, вешал раскаленный пектораль на нежную девичью грудь. Мы с Любавой тоже не отставали – делали, что наказывают, делали добросовестно и споро. Любава и так умудрилась изумить толпу и судей своей мастротой. Усилила же их изумление, испытав и французский «оттенок» четвертования – лошадьми. И только мне одному довелось увидеть и взять в толк, как тяжко и дурно ей это далось. Вертелся я за подмостками, готовился к своему выходу и услышал, как Дубинушка моя мужика, что назначен был ей в жертвы, унимала. – Не боись, я тебе шибко все повыдергиваю! Чухнуться не поспеешь! А мужик тот руку Любашину толстопалую сцапал и давай поцелуями покрывать. Да благодарить горячо. Той неловко сделалось, даже краснотца на лицо набежала. И от жалости, и от страху пред грядущим. Очень оно мне было понятно: к своему манеру Любаша давно привыкла, давно обтерпелась, до образца его довела. А тут, с лошадьми этими, все по-иному. Иные условия, иная техника, иная боль… |