Книга Рассказы 5. Обратная сторона, страница 40 – Мара Гааг, Ольга Красова, Вера Сорокина, и др.

Я, как грошовый фантазер, воображал, как припадаю на одно колено перед Любашей аккурат на эшафоте, при публике. Чтоб церемониально, сердцещипательно – как дамы того любят. С цветами, с дрожащим голосом, но гордым станом, с пламенным взглядом и жаркими объятиями после заветного «да». И все ликуют, все радуются за нас. Тьфу, дурень! Такое вообразить! Впрочем, то не я, то моя распаленная фантазия. А вышло все самым наилучшим и естественным образом. Без идиотического пафоса и лишних присловий. Посему Любава – моя женщина, даденная мне и никому более. Судьбою ли, Богом ли, жизнью ли, самой смертью – мне неведомо, но вписано это где-то, точно знаю.

Мы порешили таиться перед остальными до окончания турнира. Ни к чему нам ни огласка, ни козни какие негаданные, ни канитель лишняя. Украдкой сходились на короткие свидания, где молча держались за руки, как зеленая молодь, и молча же содействовали друг другу в предстоящих испытаниях.

Прошли мы их достойно. А испытания, надо сказать, выпали нам суровые. Одно из таких мы оба помнить будем до скончания жизни. Оно, кстати, нас еще крепче с Любашей сплотило.

Шел парный тур. Жеребьевка определяла, кто из палачей должен работать в паре. Такие тандемы приходились на особо трудоемкие казни. Перст судьбы ли, иново просто совпадение, но встретились мы с тайной моей невестой на эшафоте для самой злейшей расправы – посажения на кол. Детальной анатомией и натуралистичностью я умышленно пренебрегу – почто зазря стращать?

Любаша держалась ледяно, но я-то видел, как крепко сцепила она зубы, как придвинулись ее брови к переносью, как раздувались ноздри. Чего греха таить – я и сам, многое повидавши и сотворивши, коченел изнутри и бледнел снаружи. «Напарников» не предваряли – о результате жеребьевки и способе палачества участники узнавали уже на эшафоте. Тандемы открылись уже ближе к финалу, когда остались лишь самые сильные, умелые и старательные игроки, многому научившиеся, ко всему привыкшие. По расчету судей, оплошать такие не могли.

Наши с Любашей подручные привели на мостки преступника. Тот был крепкотелый молодой мужик. Он храбрился, грудь колесом выгибал, но его заметно косоротило, и веко дергалось. Не сговариваясь, мы с Любашей разделились так: она мужика оземь повалила, скрутила за спину ему руки, сама поверх него уселась, придавила, чтоб не дрыгался. Я спустил ему штаны, взялся за кол и, вдохнув побольше воздуха в легкие, кол к заднему проходу несчастного приставил. Тут же почувствовал, как напряглась Любаша, как дух у нее спирает. Спиной ко мне была, но так и видел ее лицо: зажмурила глаза, сжала губы, щеками зарумянилась. Я решил руками всю работу проделать. Силенок хватит, чтобы кол впихнуть, не вколачивая. Точным, но плавным рывком я толкнул кол внутрь. Тело несчастного напружинилось и затряслось мелко-мелко. Подоспели подручные – развели его ноги в стороны и прижали к мосткам. Отринул я ненадобные думы, ненадобную жалость и душевную зыбь и пропихнул свирепое орудие как положено – на треть. В точности на последнем толчке казненный сдавленно замычал, а вместе с ним и Любаша. Будто сочувственно, будто страдает и претерпевает вместе с ним.

Когда все было кончено, подняли мы кол вместе с обмякшим, но еще живым преступником и установили в центре эшафота. Не слышал я ни крика зрительского, ни гомона – словно уши законопатило. Только по растягивающимся ртам, машущим рукам и горящим дурным блеском глазам я понял, что публика осталась нами довольна.