Книга Рассказы 9. Аромат птомаинов, страница 35 – Дмитрий Николов, Игорь Кременцов, Владимир Новиков, и др.

Виктор все-таки выплюнул капроновый чулок и завыл не своим голосом. Сидя в вонючей комнате с расчлененным трупом в ванне, он принялся лихорадочно наматывать на шею удавку, не помня себя от ужаса. Лучше так, чем ждать, пока нечто вломится и сделает из него очередной «самовар».

– Э, нет.

Дверь распахнулась, щеколда отлетела на пол, ударившись о кафель. Виктор завизжал.

– А бабушку поцеловать?

На него пахнуло корвалолом, гнилью и тяжелыми духами.

– Суп готов. Сейчас самоварчик поставим…

Она взяла его за волосы и смачно, мокро расцеловала лицо.

Наступил новый тысяча девятьсот сорок шестой год. Газеты всего мира до сих пор обсуждали детали минувшей войны, но главное – немцев здесь больше нет, русские взялись налаживать жизнь у себя дома, и от Финляндии все наконец-то отстали. Это была первая за много лет по-настоящему спокойная зима! А какая зима в Лапландии – тут и не передашь словами, тут видеть надо! Настоящая сказка, будто открытка ожила.

Олави Паавинен очень любил неторопливо прокладывать лыжню сквозь зимний лес. Тишина, лишь слышен хруст снега. Щеки у Олави одутловатые, румяные, под носом густая щеточка жестких заиндевелых усов. Весь он как-то крепко сбит, низок и широк, похож на хмурого сухопутного моржа, только бивней не хватает. Не любят люди Олави Паавинена, говорят, что колдун он и душу дьяволу продал, а в ответ Олави не любит людей. Такая у него с местными взаимность, зато все честно и без обиняков. Живет он на отшибе – десять километров от древни Киттиля, прямо за его домом начинается древний сосновый бор; и совсем бы хорошо жилось Олави, если бы не соседка. Старая саамка нет-нет да приставала со своими бесконечными разговорами. «Вот не ходишь ты в церковь, – говорит бабка Ханнеле. – Земля тело твое не примет. Помрешь, старый, я-то тебя похороню, зиму перележишь, а по весне земля кости вытолкнет, да волки их по лесу растащат. Креститься надо, Олави».

Но Олави не хотел идти в церковь. Дед его был шаманом, дед его деда был шаманом, все в его роду шаманами были, зачем Олави креститься? Ему старые боги помогают!

Еще до того, как немцы пришли, в Зимнюю войну, бывало, Олави положит на камень кусок оленины да бутыль самогону и разведет костер вокруг. Сам жиром обмажется и винтовку свою обмажет, подождет, пока бутыль самогону от жара не лопнет, а потом шагает в пламя. Огонь не кусает – это Укко, отец небес, благословил. Метко бьет винтовка после благословения Укко. Спасибо тебе, громовержец! Уж сколько рюсся полегло в этих лесах.

Бабка Ханнеле была женщиной доброй. Бывает, заболеет Олави, она ему чаю сделает, жиру с перетертыми ягодами принесет. Добрая соседка, если бы не болтовня без умолку. Муж ее вместе с Олави воевать ушел, да предал старую веру – это его и сгубило. Помолился бы своим богам, глядишь, и домой бы вернулся невредимый. А теперь некому оленей пасти, оставила себе старуха двух, а остальное стадо продала.

Лес приветливо расступился, открывая дорогу к почернелому деревянному дому. Олави снял лыжи, поставил рядом винтовку и уселся на завалинку – трубку курить. Только он чиркнул спичкой, набрал полный рот дыму, как за калиткой показалась бабка Ханнеле.

– Ой, нет, только не ты… – сказал Олави. – Чего тебе опять от меня нужно, старая?