Онлайн книга «Рассказы 16. Милая нечисть»
|
– Домовый, – кашлянул пришелец. – Верней, домовой. – То есть? – со вздохом и почти без любопытства спросил я. Надеялся, что, когда приходят галлюцинации, перестает хотеться есть. Вранье. – Домовой, домовой, – повторил пришелец, с кряхтением цепляясь за мою штанину и взбираясь на колени. – Прости… Ох, прости. Немощен стал. Долго голодал. Спасибо тебе. – За что? – усмехнулся я, закрывая глаза. – Меня Фонькой звать. – Афанасием, что ли? Знавал я такого… – кладя ладонь на глаза, чтобы унять горячий зуд и пятна, пробормотал я. – Где? – оживился Фонька. – У меня братика двоюродного так кличут. Поди, у тебя дома живет? При мысли о доме – о том, что от него осталось, – к горлу подкатил колючий и липкий ком, ладонь пришлось еще крепче прижать к глазам. – Ты чего? – прошептал Фонька, дергая меня за рукав. – Обиделся, что ли? А? А-а… Он тяжело, горько вздохнул, оперся о мой бок, помолчал. Потом кивнул: – Ясно все. Да уж, горюй-не горюй, дело не воротишь. – Ты откуда знаешь? – едва шевеля губами, спросил я. – От тебя гарью пахнет. Надо же. Неужели до сих пор… – Ты кто? – чтобы только отвлечься, спросил я. – Сказал же, домовой. Фонька. – А где раньше был? – сглатывая железную, горькую слюну, спросил я. – Да в углу сидел. Ослаб же, говорю. Немощный стал. Мало радости… «Немощный», «мало радости» – это было про нас, про всех нас. Но домовой?.. Уже не уверенный, бред ли это, я сел на лежанке, уперся руками в пол и наконец разглядел гостя. Лохматый. Небритый. В ладненькой, но потрепанной косоворотке, какого цвета – в темноте не разберешь. Худой, как и все мы тут, зато с крепкими кулаками и блестящими, узенькими глазами. – А ты как начал сказки читать – ишь, как потянуло сразу! Народец-то ваш маленький улыбаться стал, добро, счастье… Вот я и хлебнул слегка силушки. А то думал, совсем окочурюсь. – И давно ты тут? – Да с рождения, считай. Определили сюды, здесь и живу. Братику-то моему, Афоньке, больше повезло, его в жилой дом посадили. А тут сначала солдатская столовая была, потом партизане жили. Теперь вот эти… кровопийцы. Ну и вы. Я бы рад убежать, такие ужасы творятся! А как убежишь, я ж домовой. Как на привязи сижу… Фонька тяжело вздохнул, и что-то хрупнуло у него внутри. Свесил голову, потрусил пышной кругленькой бородой. – Нечего было совсем кушать. Одно уныние… Какая тут еда, когда мальцы-то все время плачут, а командирши эти жрут да хохочут. С такого хохота проку мало, съешь – да вывернет, с души воротит… – Ты ощущениями, что ли, питаешься? Чувствами? – Ну да, по больше части, – поднял голову домовой. – Вот ты вечером сказки читал, сейчас любопытничаешь – мне пища. Видишь, даже к тебе прискакал, ишь ты. А ноги-то совсем уж не шли. Но, вообще говоря, конечно, еще смех люблю, улыбочки, манку, пшенку в горшочке, крупу всякую… В последнее время я приноровился дышать ртом – так проще было справляться с головокружением. Зато теперь слюни хлынули прямо на матрас… – Эй, эй! – встрепенулся домовой. – Чего меня слюнявишь? – Нечего тут про пшенку, – выговорил я и отключился. Проснулся от шуршания. Кто-то тыкал мне в нос холодным и твердым. По-прежнему было темно. – Это что? – Ешь давай, – велел знакомый голос. Губ коснулось что- то горькое, я облизнулся и чуть не подавился. Потом наскоро прожевал, проглотил… Горько-сладко стало в горле, блеснула серебряная фольга. Я догадался. |