Книга Рассказы 21. Иная свобода, страница 49 – Владимир Румянцев, Игорь Вереснев, Сергей Седов, и др.

Я закричал сразу же. Ясное дело, меня не услышали. Пришлось снова плыть, тратя последние силы. Лишь когда осталось метров тридцать, на судне зашевелились. Парень и девушка, загоравшие на палубе, встали, подошли к борту.

– Помогите… – просипел я. Взмахнул призывно рукой. Они не шевельнулись.

На палубу поднимались еще люди. Как на подбор красивые, загорелые, молодые. Одно поколение, «альфы». Они смотрели на меня с интересом. Так ребенок рассматривает сучащего лапками жука, проколотого булавкой.

Сингулярность, которую мы ожидаем из года в год, уже началась. Мы провалились в нее, не заметив.

За спиной не лязгнули засовы, не громыхнул металл о металл. Наоборот, играла тихая, приятная даже мелодия – скрипки, флейты, пианино. Но это ничего не меняло. Меня выгнали, выблевали, выбросили на свалку, и эти кованые двери, украшенные золотыми и нежно-зелеными, мать их, листьями, – они передо мной больше не откроются. Я отстала, устарела, я больше не во времени.

Обида жгла горло, мешая по достоинству оценить красоту заснеженного Вокзала. Белые лапы кленов, снег на изящных плитах дорожек. Зима, радость моя Ада, и для тебя она уже не кончится. Надо было шагать со всеми в ногу, не отвлекаться, не отставать.

Вокзал не был похож на вокзал – ни билетной кассы, ни зала ожидания. Одинокая полоса путей, а вокруг парк с тенистыми аллейками и чугунными фонарями.

Скамейка выглядела не просто удобной, а настоящим раем для усталых ног, копчика и спины, однако жилистый старик в хаки побрезговал ею. Он восседал поодаль, перед кучей сумок, чемоданов и рюкзаков, на двух выдранных с мясом бордюрных камнях. С первого взгляда было понятно, что сделал он это специально, со зла. Я видела это в его позе, в бликах толстенных стекол его очков, в гордо топорщащейся бородке с седыми прядями. Старик был в ярости, и имел на это право. Система выставила его из жизни, наш Светлый Город, постоянно строящий не менее светлое будущее, закрыл за ним ажурные двери. Вот он и буянит в ожидании поезда, что увезет его в тихое небытие доживать в тепле и сытости. Доживать, но жить ли?

Пока я неуверенно приближалась, грохоча чемоданом, старик успел расшатать и вытащить еще два бордюрных камня, с усилием уложить один на другой, выудить из камуфляжного рюкзака пузатую бутылку с мутной жидкостью и два стакана.

– Прошу вас, барышня. – Дед похлопал рукой по сделанному им седалищу.

– За «барышню» Система спишет с вас две сотни баллов, – мрачно заметила я, – а может, и три.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, а после нервно заржали.

– Спохватился, когда скатился, – проворчал дед, – нет у нас больше баллов, так что, барышня, не выпендривайтесь, а садитесь и берите стакан. Вижу – вам надо.

– Что вы себе позволяете, я не пью, я же барышня! – пробухтела я, забирая у него стакан и опрокидывая его содержимое в рот. Ой-ой! На такую крепость я не рассчитывала – пламя в горле и слезы из глаз.

Я кашляла, а вредный старикан ржал. А чего бы и не поржать, если и правда смешно? Откашлялась и присоединилась к нему. Он квохтал, я подхрюкивала. После села на бордюрные камни, поставила рядом чемодан на колесиках. Протянула стакан – давай, наполняй, старый. Время быть трезвой, и время пить. Мы скатились на самое дно, здесь чисто и светло, но от этого дно не перестает быть дном.