Книга Рассказы 27. Светлые начала, страница 25 – Алексей Коробков, Татьяна Леванова, Анна Бурденко, и др.

Цветы он потом купил. Хватило на десять гвоздик и ленту.

И бабушку проводил в деревню: она не хотела к маме, в лесок на окраине города, она хотела домой, в свой привычный невзрачный май.

С Катькой Влад познакомился, когда ехал на побывку к бабушке. Нужно было поправить крест, прополоть сорняки, покрасить оградку. Выпить водки за помин души. Привычные хлопоты в конце мая. Ежегодный визит городского внука.

Катька же выбралась на пленэр, как с оттенком горделивой патетики назвала сумбурный выезд в поля с грудой картона и красок. Ей было скучно в поезде, она брела из вагона в вагон и считала мух между рамами. Всем рассказывала, какая редкость, если муха застряла в вагонном стекле, за этими небылицами подговаривала плацкартное население перестать играть в карты и попозировать. Чаще ее посылали, с насекомыми и картонками, сидеть истуканами никто не хотел: все бухали, заваривали дошираки, терзали раздолбанные гитары и пьяно спали в вагонном угаре. Катерина шла дальше, искала мух и так добрела до Владьки.

У того в купе было тихо, сонно, а между треснувших стекол застыли сразу две неудачницы, не сумевшие выбраться из западни. Влад выслушал теорию засохших мух. Позволил Катьке себя рисовать. Он бы ей и не такое позволил, лишь бы сидела и щебетала, чиркая карандашом. Катька была интересная, искрила, как оголенный провод, и, однажды к ней прикоснувшись, Влад попросту не смог оторваться. Он рассказал Катерине о бабушке, схороненной в опустевшей деревне, о шарнирном докторе и о царе реки, которому давно не дарил монеток. Он всю ночь сочинял ей сказки, и Катька сама не заметила, как вышла за Владиком на платформу, таща на плече этюдник и скромную сумку с пожитками. Огляделась с хозяйским видом, крепко взяла Влада за руку и пошла вместе с ним смотреть на омут и прочие чудеса.

Деревенька совсем опустела. Где-то еще заплеталась сетью неторопливая рыбацкая жизнь, кто-то наведывался на заимки, увлекаясь сбором грибов и ягод, но сама деревня застыла, угасла, как незакрытая печь. Когда из домов уходят люди, разрастается иван-чай.

Катька мечтала вернуться в июле, чтобы писать просевшие избы в розовом кипрейном чаду. Влад целовал ее в губы и не хотел никаких чудес, ни иван-чая, ни омута, ни комариного пастыря. Лишь бы она была рядом, случайно упавшее в руки перо сказочной певчей птицы.

Перед тем как вернуться в привычную жизнь, с целым пакетом набросков, пахнущих краской и старым домом, с прилипшими комарами, они вдвоем прогулялись к плотине. Вернее, к месту, где та была раньше.

Поначалу Влад думал, что спутал дорогу: с самого детства не ходил в ту сторону. Но нет, три сосны, а затем россыпь вереска, серебряный мох по валунам и приметный камень возле реки. Лишь плотина исчезла, а с ней и омут. Просто узкое русло в ошметках бревен, крутой рваный берег и озерко, воняющее тиной со склизких коряг. Не было больше царя реки, сгинули Арфа и Илия, никому не нужные, никому не страшные. Будто с уходом людей из деревни пропала надобность и в местных божках. Мифы оседали, распадались бревнами, зарастали малиновым иван-чаем.

Влад смотрел с обрыва в черную муть, укрытую зыбкой ряской, и слышал напевный голос психолога. Тот повторял раз за разом, что это последствия детской травмы, зачарованный мир ребенка, рано потерявшего маму. Влад слушал взрослые аргументы, логичные объяснения всех случившихся за год чудес, и верил, что сам придумал и страшного нищего, и Арфу, и комариного пастыря, спасаясь от серой тоски.