Книга Рассказы 32. Ложный след, страница 35 – Анна Шикова, Артем Эмануэль, Юлия Асланова, и др.

Вдруг Люська замирает и вытягивает шею, будто принюхивается. Хватает осьминога и устремляется наверх по пологому склону. Я спешу за ней. Ступни увязают в осыпающемся песке.

Пузырь на небе лопается с сухим треском, и изнутри вырывается пепельное облако. Оно медленно спускается вниз, и если мы поспешим, то окажемся рядом, когда оно коснется шлаковых дюн. Дыра в небесной мембране медленно затягивается, и сквозь истончившуюся пленку разрыва можно разглядеть золотые башни верхнего города.

Люська бежит впереди и все время оглядывается: поспеваю ли я. Она довольная, как спаниель на охоте: мол, смотри, как я ловко веду тебя к нужному месту!

Облако инфильтрата оседает на землю и растекается липкой лепешкой. Сейчас оно напоминает бурую комковатую кашу, и если быстро не разворошить эти комки, то через пару минут те застынут и превратятся в твердые булыжники.

Люська надевает перчатки и копается в жиже, а я ковыряюсь длинной палкой с крюком на конце. Комки в последнее время мелкие, и добычи все меньше. Люди так и вовсе не попадались внутри уже пару лет.

Мы извлекаем ламповый телевизор с дырой вместо кинескопа, банку наполовину заплесневевшего варенья и целый мешок гречки.

– Вкуснотища! ― Люська залезает рукой в банку и черпает со дна.

Протягивает сложенную ковшиком ладонь мне, но я такое переварить не смогу. Варенье пахнет прелыми яблоками, оно рыжее и комковатое, как хлорид железа. Люська пожимает плечами и принимается облизывать пальцы. Она родилась здесь, в нижнем мире, и поэтому ей не страшна никакая отрава.

Я перебираю гречку, и та почти нормальная. Чуть лежалая, с камушками внутри, но вполне съедобная. Рот наполняется слюной, в желудке урчит.

Извлекаю из телевизора неповрежденные детали. Все маркировки транзисторов знакомы: я работал с такими же. Недалеко же ушел прогресс за те пятнадцать лет, что я не был наверху.

Мы складываем добычу в мешок, и я прячу его в складках объемного балахона. Время отправляться домой. Люська прижимает к груди игрушечного осьминога, а стеклянную банку складывает в рюкзачок. Я опираюсь на палку с крюком как на посох.

Дюны провожают нас шепотом шлакового песка.

Слишком пыльно, и мы почти не разговариваем. Глаза режет, в носу дерет, и я то и дело сплевываю липкие комки слюны.

Пустынный пейзаж постепенно сменяется скудной растительностью: корявые деревья тянут плешивые ветки к небу, жесткие пучки травы пробиваются сквозь глинистую почву. Когда небо становится золотисто-фиолетовым, мы останавливаемся на ночлег. Я развожу огонь, и приятное тепло размягчает уставшие ноги. Люська строит вокруг себя прямоугольник стен из бурой земли и ложится внутрь, словно в гроб. Я так и не смог отучить ее от этой привычки.

Когда я встретил Люську, та жила в картонной коробке. Внутри было так тесно, что ей приходилось спать, подтянув ноги к груди. Худющая, в одной вытянутой майке поверх голого тела, с грязными корками на ободранных локтях и коленках, она глядела на меня голодными глазами. Ей было года три, не больше, и она оказалась первым ребенком, которого я встретил здесь, внизу. Я забрал ее с собой.

Сейчас Люська вытянулась, окрепла. Иногда она меня пугает, но в ней нет диких замашек тех, кто просочился вместе с инфильтратом из верхнего мира. Люська ― другая. Иногда мне кажется, что она не совсем человек. Правда, еще вопрос, человек ли я сам.