Онлайн книга «Рассказы 42. Цвета невидимки»
|
«А теперь я ее оставлю». Он попытался поглубже спрятать незваную печаль. Молька все равно что-то заметила, но поняла его тоску по-своему, и когда они вошли в тень сада, разбитого прямо за домом хлебодержца, подмигнула и протянула: – Кто не пашет и не шьет… Репка поморщился – разве теперь ему баловаться этой ерундой? – но все-таки не удержался и ответил: – …тот от голода помрет. Старуха хихикнула, как маленькая девочка, потерла нос и продолжила: – Кот бежал по мокрой крыше… – «Поскользнись», – вопили мыши. – Повар стал копать картошку… – Много выкопает ложкой? Под эту веселую перебранку они миновали сад, прошли вдоль длинных сараев и амбаров, за которыми начинались хозяйские поля-кормильцы. Тележку поставили у самого края темной вспаханной борозды. Как только Репка выпрягся, Молька тут же с самым важным видом вручила ему тяжелый половник и древнюю измятую тарелку. Он ответил поклоном и, хотя многие работники уже заметили привезенный обед, все равно принялся выколачивать из жестянки дух. Тут надо было стучать так громко, чтобы глухой услышал, а не глухой – захотел накостылять. Традиции, куда от них денешься! Когда Репка вернул половник и «гонг» Мольке, его снова охватила тоска. «Этого всего больше не будет». Ни веселого шума, ни возмущенных окриков: «Да что ж ты звенишь как на пожар?», ни усталых улыбок, которые всегда появлялись после. И даже не попрощаться как следует с этими людьми, среди которых он вырос, которых знал всю свою жизнь! Распустишь сопли, так ляпнешь что-нибудь лишнее, а выпущенное слово за хвост не поймаешь, палкой не прогонишь. Начнут отговаривать: «Куда ты пойдешь? Что ты вцепился в эти бестолковые стихи? Забрали, а ты радуйся! Как еще получишьлишний кусок мяса? Да и если бы не хлебодержец, то кто бы твои стихи вообще знал из важных господ? Коровы и куры – плохие читатели. Ну, сбежишь ты, волки ночью достанут в поле, задерут, костей потом не найдешь. И ради чего такие жертвы? Ради слов? Разве оно того стоит?..» Репка вздрогнул, когда тяжелая рука взъерошила его волосы, и обернулся. – Что застыл? – добродушно спросил пахарь Гок. – Мы тут сами с усами, похлебку и без тебя вычерпаем. Иди-ка моих малых подмени, а то Уголь опять закопается. Будем его потом ловить. Репка кивнул и поспешил пойти против торопливого течения голодных работников, перепрыгивая через валы борозд. Здоровый пахотный крот уже и правда начал зарываться в землю. Пришлось ущипнуть его за бархатистый черный бок, дернуть за повод. Уголь зафыркал, пискнул, начал копать когтями-лопатами не вглубь, а вперед, точно плыл по поверхности озера, оставляя за собой застывшие волны вывернутой земли. Репка ухватился за упряжь, забрался на спину крота, уселся поудобнее и, хотя еще ни шагу не сделал за пределы земель хлебодержца, вдруг почувствовал себя свободным. Слишком свободным. Как листок, оторвавшийся от ветки: вроде и сам себе хозяин, и в то же время – на землю упадет, высохнет, под ногой у кого-нибудь хрустнет – винить будет некого. «И пусть хрустну. А все равно убегу», – Репка выпрямился, переполненный чувством собственной отваги, дернул за повод, чтобы крот не брал слишком сильно вправо, задумался, что хорошо бы сложить стих про одинокий лист, на который так и не наступили, который попал в ручей и плыл до самой реки, а оттуда – в море, но дальше первой строчки дело не пошло: над ухом пролетел комок земли, и все вдохновение сразу куда-то подевалось. |