Книга Рассказы 14. Потёмки, страница 19 – Владимир Чернявский, Олег Савощик, Алекс Тойгер, и др.

Батя наказывал гнать попрошаек. Самим жрать нечего, а бог с неба каши не насыплет. Но чуял Петюня свою вину. Может, и не перед Ржаном, больно уж он чистенький для побирушки, а будто перед всеми, кто голодал той осенью. Словно у каждого по кулю взял. И светлее стало в темени, когда к матери просить пошел.

– Один? – вздохнула мать.

– Один. Совсем. Мелкий, как комарик, и жрать будет так же.

– Не кровь, даст бог, – вздохнула она. – Ну, веди своего Ржана. Поглядим.

Батя и дядя Гаврик шумно мыслили о том, не перебраться ли на зиму на огарки слободы. Поискать хлеба, соли, сахара и керосину. А чуть снег сойдет, дорога усядет – рвануть на суходолы к хуторам…

Прокрасться мимо мужиков было проще простого.

– Кланяйся, ну! – Петюня толкнул голытьбу в пояс.

– Не запряг – не понукай. – Мать подошла к мальчишке, отерла подолом пыльную от соломы морду.

– Добро в дом, – сказал Ржан.

Он протянул мешочек, туго набитый чистой крупой.

Вечером на столе была каша. Крупная, вкусная, будто на масле.

– Бабье сердце, – выдохнул отец.

– Не переломимся, – ответила мать.

Первыми по каше, как веслами по дымящейся реке, прошлись родители.

– Вот крупу сожрем – а потом что? – Дядя Гаврик решил поддержать старшего мужика.

– Тебя в плуг запряжем и боронить отправим. – Мать, коли упиралась, ее ни словом, ни паровозом не сдвинешь. – Будет Альке сын, а Маковке муж.

Алька потупила глаза, безрадостно наворачивая кашу за подозрительно пухлые в такой голод щеки. Ей что муж, что сын, что лысый черт – ни до кого дела не было.

– Сиротку принять – дело богоугодно, – продолжала окорачивать мужиков мать, – глядишь, и прощение всем будет!

Петюне сделалось неловко за такую благодушную корысть. Он дождался, пока их пустят к еде, втихую вытряс из котелка остатки каши и понес Батовым. От миски пахло пригаринкой и почему-то салом.

В сенях было жарко, со двора несло коровой.

Раньше старый Игнат хлебосольничал, держал ворота нараспашку, клал на скатерть хлеб и ставил крынку кисляка, если вдруг пожалует незваный гость. Горести долбанули Батовых так, что треск до сих пор не утих – в обветшалых стенах, покосившейся крыше, скрипящих половицах. Три сына сгинуло в стычках с пришлыми. Бузилы кровью не унялись, увели лошадей и двух коров. Жена от печалей слегла и уже не поднялась. Только спрашивала паклю в стенах, почто у душегубов руки не отсохнут – живых людей пороть штыками. А дружки Гавриковы попортили Миклуху. У той пузо надуло, ребенок полез недоношенным и задохся в пуповине. Насилу выходили роженицу парной говядиной и травами.

В сумерках избы жила печаль, и где-то по уголкам ютились люди.

– Игнат Матвеич! – позвал Петюня.

– Входь.

Старик сидел у коптилки и углем чертил по старым листам. Миклуха спала на полатях, две младшие дочки давили боками печь.

– Вот каша.

Старик скосил глаз, хмыкнул.

– Чьи карманы вывернули?

– Сиротку приняли. – Петюня помял шапку, чувствуя, как душит его здешняя тоска. – Он крупы принес.

– Добро.

Греясь чужим словом, Петюня проспал до утра.

С рассветом выяснилось, что яровые попрели, и в амбарах теперь только тлен и плесень.

Костеря бесов, отец и дядька Гаврик снова пошли в лес. Принесли желудей, но все оказались червивыми. Долго ссорились мужики, махали кулаками, пока мать не разогнала их по двору ухватом.

Когда собрались решать, кому идти на сожженную слободу, обнаружился на столе мешочек крупы.