Книга Рассказы 14. Потёмки, страница 20 – Владимир Чернявский, Олег Савощик, Алекс Тойгер, и др.

– Кто? – спросил отец.

– Он! – Маковка указала на Ржана.

– Припрятал по пути, – скромно ответил приемыш. – А на слободу не ходите, там только зола осталась.

На вечер снова была каша.

И на следующий. А еще через неделю – хлеб.

Так тянули до первого снега.

Зима выстудила село, бросалась то градом, то снегом, гоняла ветры по полям, мазала по небу хмарь.

Днем теперь ходили по дрова, сохраняя поленницу и готовясь к самому лютому времени. Вечером ели кашу или ржаной хлеб. Пусть и едва хватало насытиться, но пока жили. Петюня втихую носил Батовым остатки.

Дядька Гаврик уличал приемыша в «алхымиях» или еще какой гадости, но мать и отец цыкали на родича, грозили прогнать голозадого на пустующие выселки: хвосты крысам крутить.

Однажды Петюня потащил Ржана к ограде. Малец только худел, хотя ел наравне со всеми. Легкий и ловкий, оседлал забор вслед за названым братом.

– Утром сунул щепот в мерзлую. – Петюня кивнул на снулое поле.

Он кутался в отцовский тулуп, а Ржан бултыхался в большом мамкином кожухе.

При луне поле светилось белым. Лишь в отдалении чернел кусок земли, потревоженной Петюниной лопатой. К этой прогалине ковылял медведь. На медведе топорщился драный красный армяк, а поверх спины сидела девка с распущенными волосами. Голая грудь призывно колыхалась в морозном воздухе.

– Бесы, – прошептал Петюня. – Паскудничать будут.

Из медвежьего брюха вывалилось нечто, слепленное из кровавого теста, проволоки и кости. Принялось терзать землю.

– Это не бесы. – Ржан покачал головой.

– Тьфу, чудак. А кто ж? Тетка твоя воротилась?

– Пугало. Бесы по земле не ходят.

Холодало. Снег сыпал мелкий и колючий. Каши с каждым днем становилось меньше и меньше. Едва наедались. Петюня носил соседям по горсти, иногда свое, и с каждым днем чувствовал, как слабеет.

Однажды к ним за ограду завалился Игнат Матвеич.

– Корову забить надумал? – тут же из спячки вышел дядька Гаврик.

– Тебя б кто забил, орясина, – буркнул старик. – Дам клюкой – весной оттаешь.

Он позвал Ржана.

– Вот. – Игнат Матвеич сунул ему ворох рисунков. – Надобно голод извести, чтобы раз и навсегда.

Объяснял, как сживить с пшеницею буряк, чтобы росло и вверх, и вниз, как приманивать солнце зимой, как ловить ветер и приручать воду летом.

Ржан выслушал, пообещал помочь по весне. Старик ушел довольный, будто и вправду рассчитывал услышать капель.

Облака насорили снегом. Сугробы стояли высотой в пояс, даже к поленнице приходилось прорывать ходы. До Батовых доходил Петюня раз в два-три дня, а потом и вовсе едва не околел от голода и слег.

– Совсем сдурел, – ругалась мать, – вот помрешь, а нам стыдоба будет мировая! Как Петру в глаза на том свете гляну? Как с соседями кивнусь?

Кашу он жевал в охотку. Все такую же жирную, хотя сала в доме не водилось, все такую же вкусную.

Однажды прихватил Ржана и усадил рядом на полати.

– Ты крупы завтра не давай, – прошептал. – Положи под половицу у печки и молчи.

Петюня отнес мешочек соседям.

За лукавство был бит отцом, обруган дядькою и поставлен матерью в угол. Маковка жалела брата, давала горячую воду с щепоткой соли.

Ржан ходил как тень, потом лежал и вздыхал тяжело, словно дни стали в тягость.

Когда мешочек начал наполняться едва до половины, голод встал посреди избы и протянул костлявые лапы во все стороны.

Старшие устроили судилище, как быть дальше.