Онлайн книга «Рассказы 14. Потёмки»
|
Мать неистово молилась, Маковка тихо плакала на печи. – Гляди, – вошел отец и бросил что-то на пол, – крупа. Зерна разлетелись, застревая в половицах. – Нету крови, – орал из предбанника дядька Гаврик, – только крупа. И плоти нет! Он втащил искромсанное тело, сваленное в корыто. Ржан оказался маленьким, но из каждой раны потоком хлестали злаки. Ни кровинки. Дядька ухватил руку, вцепился зубами, вырвал клок и прожевал, глядя выпученными глазами в пустоту. – Хлеб. Как есть хлеб! И отец, и мать по куску взяли. Зерна нахлестало по щиколотки и перестало. Дядька Гаврик жрал. Утро было красным, холодным и молчаливым. – Отнеси Батовым, – велела мать, глядя на Петюню. – Они нам ужались мяса выдать, а мы не из той кости точены. Он взял миску с крупой, вышел за дверь и вывалил в сугроб. Слезы замерзали на глазах, мир из-за этого казался хрустальным и хрупким. Чуть тронешь – рассыплется, стает и никогда не будет прежним. И это виделось правильным: чтобы все в лед, в труху, а потом из крошева что-то путное, глядишь, уродится. Петюня сказал Батовым, куда свели их Рябуху. Сказал, чтобы уходили, иначе бесовы руки и до них доберутся. – А чертежи? – Серый от голода и печалей Игнат Матвеич едва на ногах держался. – Новые начертишь. В родной избе пахло мертвой кашей. Все сидели за столом, только Маковка жалась у скрыни. – Воротился? – встал дядька Гаврик и поправил пояс. – Пойду-ка опузырюсь по-свежему. Заодно к соседям гляну, справлюсь про здоровье Матвеича. От него разило похотью. Алька, осоловело вздыхая, прянула на лежку и сладко простонала, будто кто ее ласкал втихую. Петюня сел на скрыню и обхватил сестру за костлявые плечи. – Сбегим? – Сбегим. Слышалось чавканье, грохот оловянных ложек по круглым, дутым бокам чугунка. Рыжки и почесывания. Резко вырвавшийся звук дробью дал в лавку. – Ох, – отец сморщился, – едва кишку не вывалил. – Много каши мнешь. – Мать мазнула его по впалой щеке пальцами. – Брюхо бузит. Охолонь чуть. У котелка ног нет, никуда со стола не денется. Отец хмыкнул, потянул ложку в рот и снова дал так, что эхо по избе заметалось. – Ай! Мать твою по лбу… Он упал на колени, ухватился за срам и заорал. Ему вторили Алька и мать. Молодуха раскинула ноги, бесстыже показав полные икры, а мать раскачивалась на лавке. Вой сменился шелестом и треском. Портки на отце лопнули, из дупы полезла пшеница. Кожа вздыбилась, лопалась звонко, давая волю росткам. Мать колосилась рядом. У Альки из-под подола тянула головы рожь. В избу ввалился дядька Гаврик. Из лопнувших глаз торчали ростки. Лезли из ноздрей, ушей и потом поперли изо рта и кожи. Дом стал горячим, будто наполнился солнцем. Маковка до крови впилась в руку Петюне, от страха лишь попискивала да смотрела, как родит изба хлеб. Из половиц, из-под печи. – Ох, – простонала сестрица. – Неужто?! – Петюня подавился словами. – Всего с кулачок, – жалобно ответила Маковка, размазывая слезы вокруг красивых испуганных глазок, – так пахло… Он протянул руку и коснулся ее свалявшихся локонов. Они распустились, будто мытые душистым мылом, зазолотились. В прядках сверкали зерна. Маковка качнула головой, зерна сыпанулись по плечам. – Хлебная голова. – Петюня прижал сестру к груди, полный решимости не отдать даже смерти. Слово беса, которое ни крестом, ни топором не прогонишь, развеялось, вернулось в пасть лукавому и там застряло хлебным мякишем. |