Книга Крест княгини Тенишевой, страница 59 – Людмила Горелик

Сыр был кстати. В этот приезд Базанкур не только отдыхала, но активно занималась заготовками. Впереди была Петербургская военно-революционная зима, хорошего от нее не ждали: добывать продукты предстояло в длинных очередях, да и неизвестно, какие там будут продукты и будут ли… Наголодавшись весной, Ольга Георгиевна не только радовалась почти довоенному обилию Талашкинских застолий, но и обеспечивала свое будущее: сушила грибы, сходила на мельницу и купила там несколько фунтов муки, закупала крупу по деревням, заготавливала и складывала в мешочек тмин и т. п. Занятия ее никого не удивляли, она не единственная из гостей Тенишевой в то лето 1917-го занимались продуктовыми заготовками.

Праздник мало отвлек от газетных ужасов: страшные вести приходилось узнавать в то лето из газет… «Да есть ли у нас правительство?!» — удивлялись талашкинцы. Возможно, они не вполне понимали, насколько точным был этот риторический вопрос: правительства, считай, не было. Все же первую половину отдыха Базанкур чувствовала себя почти счастливой: она находилась в тихом, культурном и сытом месте. Общая нервность, конечно, чувствовалась и здесь, однако много менее, чем в Петербурге.

На фоне глобального ощущения беды плохая погода не расстраивала. Если случался солнечный день, Ольга Георгиевна гуляла по парку, а в дождь читала или писала статьи у себя. Довольно часто ее приглашали на какое-либо мероприятие обе княгини — хозяйки имения. Пару раз собирали втроем грибы. Случалось, что в плохую погоду Базанкур проводила время в уютном кабинете Тенишевой: читала княгине ее воспоминания. Марии Клавдиевне было удобнее править свой текст «с голоса», а Ольга Георгиевна умела читать выразительно. Ей нравилось читать вслух, она получала от этого общения удовольствие. Бывало, что читала и другие книги, а порой они с княгиней просто беседовали. Иногда в процессе разговора Мария Клавдиевна показывала Базанкур свои поделки или изделия народных промыслов, иногда их дарила… За окном капал дождик, мокрые ветки стучали в стекло. В большом кабинете княгини было тепло, они сидели в мягких креслах за журнальным столиком и разговаривали — об искусстве, о народном творчестве, об интересных людях, с кем доводилось встречаться. О войне вспоминали редко, старались не вспоминать.

Вечером, перед сном, Базанкур каждый раз благодарила Бога за прожитый день, вспоминала добрым словом Тенишеву: сколько здоровья и жизни княгиня ей сохранила! «Талашкино — волшебный сон в моей жизни», — записывала она в дневнике.

Возможно, она сознавала, что это последний приезд и прощание? Внимательный, пытливый ум Базанкур улавливал, что держалось Талашкино в тот год на тонкой нитке хозяйских усилий, что нитка эта может в любой момент оборваться. Иногда Ольга настолько жалела обеих княгинь, что мечтала о скорейшем отъезде из Талашкина: смотреть на их титанические усилия для сохранения имения было тяжело. Благополучие имения держалось тем летом на самоотверженном труде Святополк-Четвертинской, беспрерывной своей активностью затыкающей дыры в хозяйстве, вызванные мобилизацией крестьян, реквизицией скота и продуктов, повышением цен и всеобщим дефицитом, да на смелости и обаянии Тенишевой, постоянно ездившей к Смоленским городским и военным чиновникам с просьбами и объяснениями по поводу всех этих реквизиций.