Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 138 – Макс Ганин

Июньский денежный транш от родственников очень быстро разошелся не совсем по назначению. Ушастый разрешил Грише иметь собственный мобильный телефон, но только кнопочный, и за пять тысяч рублей передал ему маленькую черную трубочку. Еще три с половиной тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой, а восемьсот рублей (со скидкой) — за сто шестую на три месяца. Остальные деньги он положил на свой счет «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал он мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за три дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту.

Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а Милка — новый дневальный первого отряда — даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осужденных. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь, не стесняясь, творил за натуральный расчет.

В пятницу десятого июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, увидеть извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый — о продлении срока разбирательства по его заявлению от первого июня, а второй — сам ответ от третьего числа того же месяца. Смысл его был в том, что, раз в ИК-3 по бумагам никакой синагоги не было, собрание девяти евреев было незаконным, поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со швейки связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своем договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что уэсбэшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через два дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:

«В общем, мой план действий на ближайшее время ясен до мелочей. Если я не ухожу по УДО, подаю в августе на восьмидесятую — замена оставшейся части наказания более мягким видом наказания: исправительными работами. Если и там «бородаˮ, тоуезжаюв октябреобратнона трешку. Тамв декабресноваподаюна УДОи в марте2017 года — на восьмидесятую. Потом, в июнеследующегогода, — опятьна УДО. И в октябрепо звонку — домой. Шестоеоктября — какразпятница, освобождаться — милоедело: всевыходныевпереди. Сидетьгораздолегче, когдау тебяестьподробныйпландействий, относительнонедалекийсроки обустроенностьв планебытаи досуга».

Ваньку Балабошина неожиданно вывезли с зоны пятнадцатого июня. По дружбе его за сутки предупредили нарядчики под страхом расправы со стороны администрации. Иван, конечно, очень хотел остаться на семерке, но оспаривать приказ начальника уже не успевал, да и не хотел подставлять коллег. Все, естественно, понимали, что этот отъезд связан с его длинным языком. Балабошин любил поразмышлять вслух на тему несправедливости и нарушений законов в ЛИУ-7. Его даже вызывал к себе на разговор Ашурков — начальник колонии — и просил прекратить вести дезорганизующую коллектив деятельность, но Ваня, видимо, выводов из этой беседы не сделал. Даже Новиков с главным отрядником Карпиком не смогли ему помочь.