Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 169 – Макс Ганин

Вечером перед сном Григорий сделал очередную запись в дневнике: «Меня все как будто ждали. Все довольны, что я приехал, что я вернулся. На душе сразу стало хорошо и спокойно. Буду сидеть дальше — теперь уже точно до звонка — в домашних условиях».

Все чаще Тополева посещали мысли о том, что для содержания этой махины ФСИН со всеми его зонами и тюрьмами надо сажать как можно больше людей, а полиция с ее палочной системой все равно не справляется с планом посадок, поэтому очень нужны, просто необходимы так называемые возвращенцы. Это и те, кого вернули с неотбытым сроком по УДО, и с исправительно-трудовых работ. А вновь преступившие закон на воле — это самый лучший материал для работы в зоне. И раз уж стратегия развития ФСИН нацелена прежде всего на работающий контингент и, соответственно, перекраску лагерей из черных в красные, то под нее и подбирают категорию отбывающих наказание, которых чаще всего отпускают досрочно, чтобы потом снова поприветствовать в своих рядах. А тех осужденных, что специально заезжают в лагеря, чтобы красиво пожить за счет других так, как не могут жить на воле, наоборот стараются сокращать либо за счет перевоспитания в жестких козлячьих колониях вроде семерки, либо распределять в черные воровские лагеря, где таких самих разводят, как кроликов, превращая в шнырей или пехоту[135]. Гриша прикинул, что только для поддержания работы всех агрегатов и помещений колонии необходимо минимум триста зэков, а для полной занятости всех станков и рабочих площадей промышленной зоны — еще как минимум пятьсот. Поэтому восемьсот или тысяча заключенных исправительной колонии просто необходимы для ее работы! Если будет меньше, то без постоянных ремонтов и обслуживания оборудования и зданий все быстро начнет приходить в упадок и разрушаться, а строить заново гораздо затратнее, чем поддерживать на плаву, да еще и за счет самих сидельцев.

В понедельник седьмого ноября Тополева в сопровождении двух дубаков доставили из карантина в административное здание к начальнику оперчасти Измаилову Ильясу Наильевичу. Он был приветлив и улыбчив, по-родственному назвал Григория Гришей и приступил к расспросам.

— Как съездил на семерку? — задал он первый вопрос.

— Хорошо. Очень поучительно и информативно, — так же открыто улыбаясь, ответил Тополев.

— А зачем тогда вернулся? — изображая недоумение, спросил Ильяс.

— А я откуда знаю? Думал, вы мне расскажете, почему меня вернули. Я сам не просился. Утром сказали «на этап», я и поехал.

— Ладно, разузнаю, раз ты просишь! Догадываешься, почему я тебя пригласил? — интригующе поинтересовался Измаилов.

— Неужели чтобы выпить за годовщину Великой Октябрьской социалистической революции? — пошутил Гриша.

— Все хиханьки да хаханьки? Все тебе весело, Тополев? А тут Феруз очень на тебя сердится и жаждет твоей крови! — очень серьезно заявил начальник оперчасти.

— Шо, опять? — понизив голос и перейдя на одесский говор, переспросил Григорий. — Дежавю какое-то! Что на этот раз?

— Ты дал на него показания уэсбэшнику по вымогательству, и его тут по твоей вине таскали и допрашивали не один день. Так что я теперь и не знаю, что с тобой делать.

— Ну, во-первых, это неправда! — пояснил уже серьезно Тополев. — Я ни на кого показаний не давал и никого не сдавал. Это легко проверить, запросив подписанные мной показания. А во-вторых, сразу предупреждаю, что на БМ закрываться не стану и обратно на семерку не поеду!