Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 216 – Макс Ганин

Но на этом история не окончилась. После обеда Измайлов вызвал Шандыбина, Лешу и Тополева к себе. С первых он взял объяснение о том, что они ничего не слышали ни о каких вымогательствах, а у Гриши Наилич решил попить кровь сполна за все те неудобства, которые он ему доставил во время своей отсидки. Во-первых, начальник оперчасти не позволил порвать заявление и объяснение, во-вторых, вспомнил все свои обиды. Григорий несколько раз предлагал ему еще раз закрыть вопрос так, как они договорились с Хазиевым, но начальник оперчасти был непреклонен и отправил Гришу в отряд, предложив прийти для продолжения разговора в девять вечера.

Перед отбоем спектакль продолжился. В присутствии еще одного опера Ильяс десять минут корил Гришу за все пережитые по его вине моменты. Не желая рвать заявление, он апеллировал тем, что тот может снова взбелениться и опять начать жаловаться. Что беспредела в зоне не было и не будет, поэтому того же хочет и от Тополева. Григорий предложил написать расписку о том, что больше не будет жаловаться. Измаилов оценил шутку и еще раз пожурил Тополева за отнятые у него годы жизни и седые волосы на голове, предложив продолжить разговор в среду.

Во вторник на вахту снова дернули Герасимчука: настойчиво интересовались планами его семейника — не хочет ли тот снова жаловаться, причиной последнего скандала и тем, с кем еще Тополев общается в отряде. После возвращения Герасимчука немедленно попросил зайти на беседу отрядник и поручил лично присматривать за Гришей.

— Раз вы вместе гуляете на улице и больше всех общаетесь, прошу вас: если вдруг у Тополева изменится настроение, и он захочет куда-нибудь писать, жаловаться или что-то в этом роде, сразу сообщите мне, чтобы мы вместе могли купировать эти проблемы и не доводить до новой беды, — взволнованно и уважительно попросил Алексея Хазиев.

В тот же день начальник колонии пришел с обходом в восьмой и сел рядом с Гришей на скамейку в ПВРке, заговорив с присутствующими в комнате по душам.

— Как вам питание в столовой?

— Гораздо лучше, чем было, Сергей Александрович! — уважительно ответил Шандыбин.

— Ну, а вообще? Как в целом жизнь в нашей колонии? Есть ли замечания, просьбы? — продолжил начальник.

Все молчали. Григорий с удовольствием наблюдал за происходящим со свойственной ему циничной улыбкой на лице.

— Ходите ли вы в баню? — спросил Болтнев присутствующих и посмотрел на Тополева. — А вы, Григорий Викторович, посещаете банный комплекс? И не берут ли с вас за это деньги? Не вымогают ли?

— Я посещаю, в отличие от остальных. Денег не просят, — подыгрывая Болтневу, ответил Григорий.

— Это ведь прекрасно, когда не вымогают, правда? — улыбаясь, шутил начальник колонии. — А почему вы все не ходите на работу? — спросил он, посмотрел на Гришу и уточнил: — Кроме тех, кому осталось мало сидеть? — И, не дожидаясь ответа, утвердительно сказал, что надо выходить трудиться на промку.

После этого отрядник с каждого безработного взял заявление о приеме на работу.

Вечером стало известно, что новым завхозом Болтнев назначил Алексея Ермакова. Всех прежних активистов — Ретунского, Арефьева и Мельникова — тем же приказом перевели в десятый к Матвею Жмурину, оставив в бараке только Давыдова, который перед всем отрядом торжественно поклялся стать паинькой и взял на себя ответственность по ночному дежурству в бараке. Скорее всего, эту троицу и оставили бы в восьмом, но последней каплей стал конфликт с избиением молоденького паренька Эмина Алиева. Ретунский и Арефьев сильно избили его, повредили лицо, и того без сознания отнесли в медсанчасть, где наложили не один десяток швов.