Книга Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих, страница 99 – Макс Ганин

За это время черный и красные подробно обсудили все плюсы и минусы своих сторон. Оказалось, что считающиеся демократичными нерабочие отряды с блатной романтикой были гораздо авторитарнее и жестче, чем рабочие красные. Так, например, кроме постоянных поборов на общее, под крышу — для узников СУС и ШИЗО, были обязательные выплаты за телефонные карточки для смотрящих и игровые: играешь ты в азартные игры или нет, все равно должен платить так называемый игровой налог или страховой взнос, идущий на покрытие невыплаченных обязательств. Помимо этого, еще налог за пользование мобильником, если он у тебя есть, причем если ты свой телефон потерял при шмоне или каких-либо других обстоятельствах, то выплачиваешь штраф смотрящему. Размеры штрафов и выплат регулируются блаткоммитетом и могут доходить до десятков тысяч рублей. И самое интересное, чего Гриша даже и не знал: по приезде на зону разных комиссий и высокого начальства все, даже супер-пупер блатные, заправляют кровати по-белому, то есть так, как в красных отрядах. Когда черненький услышал, что всего этого бреда, кроме ежедневной заправки по-белому, в восьмом, да и других рабочих отрядах нет, то расстроился еще больше.

Новенькая «газель» со спецкузовом и надписью ФСИН стояла во внутреннем дворе административных зданий колонии. Внутри были расположены две большие камеры на пять человек в каждой и еще пять одиночных стаканов для обиженных и бывших сотрудников, которых запрещено перевозить вместе со спецконтингентом. Кондиционер, активная вентиляция и светодиодные фонари выгодно отличали современную конструкцию автозака от тех, в которых Грише довелось поездить в Москве.

Дорога оказалась недолгой, и минут за сорок они домчались до ПФРСИ в ИК-1 Тамбова. Видимо, дорогу от трешки до шоссе починили за эти девять месяцев, поэтому пассажиров нигде даже ни разу не тряхнуло — не то что, когда они только ехали на зону.

До боли знакомые сотрудники и камеры помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора, встретили Тополева приветливо и дружелюбно. Процедура заселения со шмоном и сдачей вещей была хорошо известна и прошла быстро. Алымова сразу же отделили и увели в больничку, а остальных завели в ту же камеру, где Григорий уже бывал в июле прошлого года. Там проживали трое этапируемых с семерки в Ставропольское СИЗО и еще один особик[68]с восьмой колонии, у которого был перережим на общий этапом в Нарьян-Марские лагеря по месту жительства, за что его тут же окрестили чукчей.

Ставропольские хаяли ЛИУ-7 на чем стоял белый свет: «Все плохо! Зона — дрянь. Люди — говно. Питание — ужас. Администрация — звери», — поэтому с радостью покидали это лечебно-исправительное учреждение и негостеприимный для них Тамбовский край. Надо отдать должное, но при всем транслируемом ими негативе они подтвердили доступность УДО и даже участившихся фактов освобождения по статье 80.

Толян Чукча был юморным и веселым. Он умел пошутить над собой и окружающими, причем безобидно и смешно. В ИК-8 он был связистом, поэтому жил в красном отряде. Гришин попутчик с тройки интересовался у сокамерников, что ему теперь будет за то, что он сидел вместе с ними в красной хате. Особик очень грамотно все обосновал, после чего тот успокоился.

— Во-первых, тебя менты посадили в нашу хату, а не ты принял это решение, — объяснял Толян. — Во-вторых, когда ты узнал от нас, что мы красные, ты, как порядочный арестант, которому претит ломиться и быть ломовым, решил ломануть из хаты нас, но у тебя этого не получилось по каким-то очень серьезным обстоятельствам: каким — придумаешь сам. Поэтому выходит, что и ты красавчик, и мы молодцы.