Книга Тест на предательство, страница 14 – Лена Елецкая

Тогда я со всей силы сжала зубы.

Феликс взвыл и меня оттолкнул.

— Не ври себе, — он вытер потёкшую кровь. Я видела, что прокусила ему губу. — И не делай вид, что ты ничего не понимаешь.

Стеклянная дверь с грохотом ударилась в стену.

В проёме стоял Каховский.

Его лицо превратилось в маску.

— Что за хрень здесь происходит? — его голос прозвучал глухо, но в нем была такая сталь, что Феликс отпрыгнул от меня на несколько шагов.

Я стояла, прижимая ладони к губам, не в силах произнести ни слова. Павел смотрел на нас обоих — взглядом, в котором смешались недоумение, боль и ярость.

— Паш, это не то, что ты думаешь, — начал блеять Феликс. Его слова звучали жалко и беспомощно. Даже я в них не верила, хотя весь этот спектакль был определённо разыгран для меня. — Просто недоразумение. Немного вина, немного эмоций. Ну, ты сам знаешь, как это бывает.

— Убирайся, — тихо, но отчётливо сказал Каховский, даже не глядя на него.

Он не отрывал взгляда от меня.

Феликс исчез, словно его здесь и не было. Дверь за ним закрылась, и на балконе ресторана стало оглушительно тихо.

Павел стоял не двигаясь. Я протянула к нему руку.

Он отступил, уклоняясь от моего прикосновения.

— Ничего не хочешь объяснить? — в его голосе звенела боль. — Что, твою мать, это за картина? Почему он… тебя целовал?

Я усмехнулась, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.

— Ну, факт измены налицо. Немного с натяжечкой, конечно, вышло. Но вышло же. Что хотел доказать, ты доказал. О, женщины, нам имя — вероломство!

Он смотрел на меня долго, мучительно, словно пытаясь найти в моём лице хоть крупицу правды сквозь пелену предательства, а мне хотелось сказать: «Ты переигрываешь», но я не могла — так нестерпимо мне сейчас было больно.

Каховский отвернулся, опёрся о перила и тихо сказал:

— Мне нужно подумать. Одному.

Потом оттолкнулся, развернулся и ушёл, хлопнув дверью.

А я осталась стоять на балконе, разбитая, униженная, преданная.

Или всё же предавшая? Такая же, как все?

Использованная, как лабораторная мышь в жестоком эксперименте. И мои чувства, моя любовь, мои слёзы — всё это было лишь частью его сценария.

Спектакль окончен. Занавес.

Я понятия не имела, куда уехал Каховский.

Из ресторана я вернулась одна. Собрала вещи и уехала. В тот же вечер.

Следующие два дня были адом. Я не ела, не спала, не выходила из дома — только перематывала в голове произошедшее.

Я не писала Каховскому и не звонила — зачем? Да он наверняка меня и заблокировал.

Я была предательницей. Грязной, неверной тварью, растоптавшей его доверие.

Он доказал, что хотел. Он сам разыграл этот спектакль.

И хоть я знала, что ни в чём не виновата, мне от этого было не легче.

Тяжелее. Ведь я ему верила. Верила до конца.

Получив в подарок картину, он сохранил лицо. Не смешал меня с грязью при всех.

Но он хотел доказать, что я такая же, как все, — и он доказал.

Хотя по факту предательницей была не я, предателем был он.

Он меня предал. Подставил. И бросил.

И я себя чувствовала не просто использованной, обманутой и униженной.

Я себя чувствовала убитой.

Два дня я пребывала в состоянии не жизни, не смерти.

А потом на пороге моей коммуналки появился Феликс.

С помятым лицом и бутылкой виски.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, зачем пришёл.

— Можно? — спросил он, не поднимая глаз.