Книга Жестокий спор, страница 2 – Мария Владимирова

— Пошли, падальщик, подбираешь всё подряд.

— Так я ж предохраняюсь и для коллекции. Слышь, поломоечка, восемнадцать стукнет, буду ждать!

От поступившей тошноты во рту стало горько, уши хотелось заткнуть ватой, паника наступала, а тело, оно словно одеревенело, я даже попятиться назад не смогла, смотрела на него и молчала. Парень же, подмигнув мне и оскалившись еще сильнее, наконец отпускает мою руку, спускается ниже и снова буравя меня ледяным взглядом, плюёт на пол.

Обида и стыд душили на столько, что хотелось умереть. Умереть и больше никогда не дышать одним воздухом с этим ублюдком.

— Вытри! — командует другу Илья, а я делаю глубокий вдох, от которого голова начинает кружиться.

— Ты че, Илюх! — ржет возмущённо тот.

— Вытри!

— Поломойку пожалел! — стебет его ублюдок.

— Я никого не пожалел, Темыч! — резко отрезает Илья, поднимая голову и заглядывая мне в глаза, — Но это мой подъезд, а не свинарник! Чем ты лучше этой поломойки, если гадишь в подъезде? Ты же не помоечное животное, как она, не падай ниже ее уровня!

Парень достает из кармана салфетку, сгибается и вытирает свой плевок.

— Извини, — говорит мне.

Я спохватываюсь в этот момент, что замерла и смотрю на них. Из глаз сыпятся предательские слезы, резко отворачиваюсьи начинаю с остервенением тереть проклятые ступени.

— Илюх, ты не борщенул?

— В этом мире, Томас, каждый должен знать своё место, она — помоечница и побирушка, ты — человек.

Дверь подъезда захлопывается, а я начинаю рыдать в голос. Ненавижу себя! Ведро это ненавижу! Вставать ни свет ни заря ненавижу!

Домываю подъезд и бегу домой. Я словно в грязи вся. Не ожидала от него. От кого угодно ожидала, но не от него.

Помоечница! Вещи на мне грязные, так и хочется их стащить. Они испачканы его словами, а что, если и мама его так говорит, когда отдает их мне.

Дома собираю брата в сад, он упрямится, вредничает, как всегда, крутит у меня перед глазами какой-то дребеденью.

— Мам! У Мишки снова новая игрушка?

— Новая, новая! Бе-бе-бе! — дразнится брат.

— Ну новая и что, — потягиваясь, выходит из комнаты мама.

— Он же сломает в садике!

— Тебе- то что, пусть ломает, да, сын! — поддерживает его мой отчим, Игорь Владимирович.

— Она же дорогая!

— А ты чужие деньги не считай, свои зарабатывай! — ржёт он, почасывая свой живот.

Мне в этот момент становится еще хуже, не обидно, больно.

— А это чего за тюк? — кивает мама в сторону сумки с вещами. Это вещи мамы Ильи, я не могу больше их носить, пришла сегодня, собрала все, сейчас выкину.

— Я не хочу больше в этом ходить.

— Чего? — вытаращивает мама глаза, — Уж не разбежаться ли мне в магазин? Ты цены видела? Ты к папашке своему съезди, пусть денежку тебе пришлёт, на одежду!

— Мама! — реву, — Меня все дразнят и обзывают!

— Настька! — на шум выходит бабушка, — Не ори на мать! Ей и так тяжко! Тянет тебя столько лет, дармоедку! Дразнят ее, подумаешь! Шла бы работать, вон люди, деньги лопатами гребут, сами себе на жизнь зарабатывают.

— Так я работаю!

— Работница золотая, — передразнивает бабушка, — Толку от твоей работы, как от козла молока. Говорили дуре, иди, на повара учись или продавца. Сейчас бы уже и сыта была, и одета, они вон сумАми домой прут такими, что ручки лопаются, а ты, дура! На кой черт тебе сдался этот институт, туда же только со связями, есть у тебя связи, а?