Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 10 – Тианна Ридак

Марта долго смотрела на портрет.

— И как ты его назовёшь? — спросила она наконец.

— «Палимпсест».

— Почему?

— Потому что я боялся стереть верхний слой. А вместо этого… прочёл то, что было под ним.

По адресу, где жила Амая, Ренато и Марта поехали около семи вечера, когда солнце, спускаясь к горизонту, растекалось по небу акварельными разводами розового, переходящего в нежно-сиреневый. Август подходил к середине, и день уже терял свою жаркую остроту, уступая место теплу, что обволакивало кожу, как мягкая ткань. Выехав за город, Ренато выключил кондиционер и опустил стекло. В салон ворвался воздух, густой и сладкий от полыни, спелых яблок с придорожных деревьев, и далёкого, едва уловимого дыхания соснового бора. Дорога постепенно сужалась, асфальт местами уступал место проселочной колее, отчего машину начинало мягко покачивать. Это покачивание было похоже на медленное дыхание самой дороги, укачивающее и погружающее в состояние невесомого покоя. За окном проплывали поля с подсолнухами, а где-то вдали, как отголосок иной жизни, гудели тракторы.

Марта, откинувшись на подголовник, смотрела в окно. Лёгкий ветерок шевелил её тёмные волосы, а в полуопущенных глазах, сегодня без голубых линз и потому тёплых, карих, читалась глубокая, сосредоточенная задумчивость. Она будто прислушивалась не к шуму дороги, а к тихому голосу интуиции, ведущему их вперёд. И когда на горизонте показались первые дачи редкого посёлка, а за ними тёмная стена леса, Марта резко выпрямилась:

— Вот он, — тихо сказала она, хотя Ренато ещё ничего не успел спросить. Она узнала дом Амаи мгновенно, ещё издалека, словно возвращалась в место, знакомое с детства. Низкий, с покатой крышей, он казался частью пейзажа, вырастающим из земли. Дом стоял на самой границе: с одной стороны тянулись огороды и покосившиеся заборы, с другой начинался густой, безмолвный лес. Стены дома были сплошь обиты старыми дверями: разномастными, выцветшими до блеклых оттенков серого и охры, с потёртыми ручками, следами забытых замков, потрескавшимися филёнками. Каждая дверь хранила память о другом доме, другой жизни. Они не украшали, они охраняли территорию по периметру и внутри.

Ренато свернул на узкую, почти незаметную колею, ведущую к дому. Воздух стал насыщеннее и пах смолой, влажной землёй и… тишиной. Было ощущение, что они пересекли невидимую границу, за которой время текло медленнее и глубже. Машину оставили прямо на тропинке, утоптанной в невысокой траве, ведущейк калитке. В воздухе вилась сладковатая пыльца, а с крыльца, сколоченного из таких же старых, как двери, досок, на них смотрела женщина и это была Амая.

Она вышла бесшумно, будто и не вышла вовсе, а всегда там стояла — высокая, в длинном платье цвета выгоревшей земли. Волосы, тёмные и тяжёлые, были убраны, но несколько прядей выбивались, касаясь лица. Руки, в пятнах краски и тонких белых шрамах, лежали спокойно вдоль тела, но больше всего выделялись глаза. Они были светлые, почти без цвета, прозрачные, как вода в лесном источнике. В них не отражалось закатное небо, они сами были самостоятельным светом, ясным и безжалостным. Всё вокруг в один момент затихло под её взглядом, даже ветер в соснах будто приумолк, затаив дыхание.

Калитка поддалась легко, без скрипа, и Ренато с Мартой шагнули во двор. Трава была скошена неровно, на земле лежали свежие стружки, пахло смолой и железом, прогретым солнцем. Амая продолжала стоять, так что свет из-за её спины падал на порог длинной золотой полосой. Она не произнесла ни слова, но шагнула в сторону, открывая им путь, и этот жест был таким естественным, что Марта первой поднялась и переступила порог. Ренато задержался на мгновение, оглядел двор, двери, небо, и только потом вошёл, с тем особенным ощущением, что всё за его спиной осталось в другой жизни.