Книга Мой телефон 03, страница 108 – Мария Ким

Восемь.

Нравится портить планы на ближайшие похороны. Когда уже и ритуальные услуги вызваны, и наследство обсуждается, а я ставлю диагноз, я угадала с диагнозом, глаза открываются, в глазах жизнь. Они все равно откажутся от госпитализации и все равно ее похоронят, но хотя бы на минуту они почувствуют страх и беспомощность – зачем? Труд, знание, человеколюбие и искусство бессильны перед квартирным вопросом.

А я работаю. Навык, вбиваемый в руки в условиях, предельных для моих возможностей. Потому что только на пределе я чувствую, как живу. Таких, как я, у нас большинство. Мы родились адреналиновыми наркоманами. Мы больные. И такие, как мы, здесь и нужны.

Я научилась применять интуицию. Я понятия порой не имею, зачем что-то делаю, и лишь в ретроспективе понимаю – это был единственно верный вариант действий. Я не могла до него додуматься, не обладала тогда этим знанием. А руки смогли.

* * *

Девять.

Я работаю с жизнью и смертью, но не совершаю необратимых поступков. Я только сопровождаю. Я люблю работать одна. Я всегда одна. Меня вызывают, я приезжаю. За мной идут, а я не иду ни с кем. За моими плечами столько опыта, что только опыт я теперь и ценю. Я встречаю человека, высасываю знания, которыми он может быть мне полезен, и иду своей дорогой. Я не люблю. Любить – это тоже необратимо.

– Кто я?

– Человек. Одинокое и странное разумное существо, пришедшее в этот мир, чтобы навсегда изменить его.

– Но что во мне осталось человеческого?

– Все.

– Тогда почему я здесь?

– Ты их любишь.

Я не хочу. Любить больно, чувствовать глупо, все эмоции сознательно и необратимо во мне выжжены. Но любовь – это не эмоция, это – смысл.

Я допеваю колыбельную и возвращаю жмуренка на место, тщательно подтыкая одеяльце. Выбираюсь из машины, дверь за мной никто не закрывает. Ваня исчез.

Сквозь решето тополиных веток прорываются хлопья снега. Слипшиеся снежинки с обломанными краями тают в ладонях и удивленно смотрят на мир внезапно прозревшими глазами-каплями. Боль прорастает ветками сквозь пальцы, ветви, переплетаясь, закрывают горизонт. Здесь не было птиц, давно уже нет, это очень старые гнезда, такие же старые, как эти деревья и здание больницы. Здесь будет жизнь. Прямо сейчас, за погасшими фонарями и тускло мерцающими окнами. Они кричат, и вместе с криком рождается новое, человеческое. Они будут любить и ненавидеть и находить время всякой вещи под небом, зажигать и гасить звезды, и умирать от случайности, от глупости и тоски, и каждый раз, пробиваясь сквозь стены обледеневшего гнезда, смотреть птичьими глазами туда, где пока ничего нет.

Водитель наконец соизволил открыть дверь кабины.

– Не надоело болтать еще? Уши от вас вянут. Вы там по телефону изволите беседовать, доктор?

– Мы общаемся.

– С кем, разрешите узнать? Вы сегодня в одни руки работаете, бригада неотложки.

Я оглядываюсь, вокруг никого нет и не было. Я одна, я всегда одна.

– Так и будете мерзнуть и с покойниками общаться? Залезай в кабину, пока не передумал!

В кабине печка, нагретый лежалый воздух и чай из термоса.

– Нет, спасибо.

Дверь закрывается. Я оборачиваюсь. Он здесь. Улыбается совсем по-детски, а перчатки все еще в крови, так и не успел сменить.

– И все-таки ты их любишь.

Губы. Сухие и подвижные, как ртуть. Пальцы длинные, бледные, умелые, музыкальные. Дыхание холодное, влажное, снежное. Глаза совсем близкие, круглые, черные, усталые, смешливые, плачущие, немигающие, по-птичьи прищуренные. В них беззащитное любопытство, в них все, кроме страха, они очень старые, и совсем ничего не знают, и смотрят всепоглощающе жадно в темноту и на солнце, нисколько не боясь ослепнуть. И смерть была далеко. За дверью.