Книга Кухарка для дракона, страница 37 – Ада Нэрис

И тогда она увидела его.

Она увидела его не сразу. Сначала были только крылья. Они возникли из-за чёрного зубца скалы, медленно, величественно, как будто сама гора решила раскрыться, выпуская наружу то, что таила в своих недрах тысячелетиями. Огромные, перепончатые, они затмили собой половину звёздного неба, и луна на миг померкла, спрятавшись за этой живой, движущейся тьмой.

А потом из-за скалы поднялся он весь.

Дракон.

Элла стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный камень подоконника так, что побелели костяшки, и смотрела, как существо, рождённое, казалось, в самом начале мира, расправляет свои крылья в полную мощь. Он был огромен. Не просто большой, а именно огромен — той особой, пугающей огромностью, когда перестаёшь верить своим глазам, потому что разум отказывается вмещать в себя такие масштабы. Его тело, тёмное, почти чёрное в тенях, вдруг вспыхивало там, куда падал лунный свет, и тогда становилось видно, что чешуя его — не просто тьма. Она отливала расплавленным золотом, глубокой, густой синью, как ночное небо перед самой грозой, и редкими, острыми вспышками багрянца, будто в глубине каждой чешуйки тлел крошечный, давно уснувший вулкан.

Голова его была огромной, увенчанной изогнутыми рогами, которые вились назад, как корона из чёрного обсидиана. Пасть была закрыта, но из ноздрей, когда он поворачивал голову, вырывались тонкие струйки пара, мгновенно таявшие в ледяном воздухе. И глаза. Два жёлтых огня, два солнца, горящих ровным, немигающим светом в глубине черепа. Они не были злыми. Они не были добрыми. Они были просто… глазами. Глазами существа, которое видело рождение и смерть гор, которое считало время не годами, а эпохами.

Дракон кружил над пропастью. Его движения былиплавными, текучими, невероятными для такой туши. Каждый взмах крыльев рождал тот самый низкий, вибрирующий звук, который разбудил её. Теперь она знала, что это. Это не был рёв, не был крик. Это был зов. Глубокий, грудной, идущий из самой груди, полный такой древней, нечеловеческой тоски, что у Эллы сжалось сердце.

Он звал кого-то. Или что-то. Он искал. Он метался в этом серебряном, холодном свете, описывая круги над бездной, и каждый круг был всё шире, всё отчаяннее, и каждый звук, вырывавшийся из его груди, был всё пронзительнее. Он не нападал. Не угрожал. Он просто летал, и его полёт был полным такой безысходной, одинокой тревоги, что у Эллы защипало в глазах.

Страх, который сжимал её горло ещё минуту назад, вдруг отпустил. Не потому, что она перестала бояться — разумом она понимала, что одно движение этой гигантской лапы, одна струя пламени, и от неё, от замка, от скалы не останется ничего. Но страх отступил перед чем-то другим. Перед благоговением. Перед тем почти священным трепетом, который охватывает человека, когда он видит нечто, бесконечно его превосходящее, но не враждебное ему.

Она смотрела на это существо, на этого дракона, и вдруг, впервые за всё время, она поняла Арриона. Не его мысли, не его тайны. А его одиночество. То, что заставляло его сидеть часами в библиотеке, уткнувшись в древние фолианты. То, что делало его голос таким плоским и лишённым эмоций. То, что гнало его сейчас в это ледяное, пустое небо, заставляло метаться и звать в никуда.

Он был один. Совершенно, абсолютно один в этом мире. Существо, которому не с кем было говорить на его языке, не с кем делить ночное небо, не к кому обратить свой зов, который никто, кроме гор и ветра, не мог услышать и понять.