Книга Тройняшки, страница 46 – Ада Нэрис

Он медленно, почти машинально опустил телефон на тумбочку, повернулся к Амелии и притянул ее к себе крепче, инстинктивно пытаясь защититься от внезапно нахлынувшего холода, от ощущения невосполнимой, странной потери. Она во сне пробормотала чтото неразборчивое и прижалась к нему еще теснее, доверчиво уткнувшись носом в его шею.

Но семя тревоги было уже посеяно. Оно легло черной точкой на их первый, такой идеальный и хрупкий день счастья. И Лео, глядя в потолок и слушая ее ровное дыхание, уже знал, что просто так, одним лишь желанием, от этого призрака прошлого им отгородиться не удастся. Слово «прощай», сказанное Селиной, звучало для него как начало чего-то нового. И чего-то очень страшного.

Предрассветный покой был обманчив. Лео лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, в то время как Амелия спала, безмятежно устроившись на его груди. Ее дыхание было ровным и глубоким, тепло ее тела согревало его, но внутри него самого зияла ледяная пустота. Слова Селины — «Прощай» — висели в тишине, как ядовитый туман, отравляя каждый вдох. Это было не просто сообщение. Это был приговор. И надгробная плита на всем, что было между ними, каким бы безумным, опасным и запутанным оно ни было.

Он пытался убедить себя, что это хорошо. Что это конец. Что Селина, наконец, освободила их обоих, приняла его выбор и ушла, хлопнув дверью с присущим ей драматизмом. Но его инстинкты, обостренные последними месяцами жизни на грани, кричали об обратном. В ее послании не было театральности. Была лишь окончательная, безжизненная тишина.

Он осторожно, чтобы не разбудить Амелию, высвободился из ее объятий, накрыл ее одеялом и вышел в основную комнату. Сумрачный серый свет зари едва освещал убогий интерьер. Он взял телефон. Его пальцы сами собой набрали номер Селины. Он слушал длинные, монотонные гудки, пока на том конце не ответил безразличный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…»

Он сбросил и набрал снова. И снова. Результат был тот же. Каждый последующий гудок отдавался в его виске болезненным ударом. Он послал ей сообщение: «Селина, выйди на связь. Пожалуйста». Сообщение ушло, но даже галочки о прочтении не появилось.

Тревога, смутная и тяжелая, начала сжимать его грудь, мешая дышать. Он подошел к окну, отдернул занавеску. Улица была пустынна. Ни машин, ни людей. Только мусор, гоняемый утренним ветром. Но эта тишина была неестественной. Зловещей.

В памяти всплыли обрывки их последних встреч. Ее отчаянная, почти истеричная энергия на крыше. Ее глаза, в которых плескалась не только страсть, но и бездонная, тщательно скрываемая тоска. Ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Тогда они показались ему вызовом. Теперь же они звучали как предсмертная записка.

«Нет, — попытался он отогнать от себя навязчивую мысль. — Она не такая. Она сильная. Она справится. Она просто уехала, сорвалась с места, как всегда…»

Но другая часть его, та, что узнала ее гораздо глубже, шептала, что для такой, как Селина, не существовалополумер. Все или ничего. Весь мир или небытие. Она не умела жить вполсилы, любить вполсердца, проигрывать с достоинством. Ее стихия — это максимализм, доведенный до абсолюта.

Он быстро оделся, движения его были резкими, порывистыми. Он должен был убедиться. Должен был увидеть ее, услышать ее хриплый смех, получить от нее пощечину за свои глупые cтрахи. Он оставил Амелии записку, что вышел ненадолго, и выскользнул из номера.