Книга Эгоистичная принцесса, страница 101 – Ада Нэрис

— Ты опоздал, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, в бездонную глубину ночного неба. — Ты опоздал на два года.

Он не понял. Он не мог понять. Но он слышал в её голосе такую вселенскую, невыносимую печаль, что его собственное сердце, только начавшее оттаивать, сжалось в болезненный комок.

— Прости, — сказал он. Просто «прости». Без объяснений, без оправданий. Просто признание того, что он, сам не зная за что, виноват перед ней. Был виноват. Будет виноват. И готов искупать эту вину всю оставшуюся жизнь.

Она посмотрела на него. Долго. Пристально. И в её взгляде, наконец, мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Не ледяная стена. Не ядовитая насмешка. Не холодный расчёт.

Тишина. Принятие. И слабый, едва заметный огонёк надежды, пробивающийся сквозь многолетний пепел.

— Не опаздывай больше, — сказала она, и это было не прощение. Это было обещание. И условие.

Он кивнул. Молча. Без клятв и заверений. Просто кивнул, глядя ей прямо в глаза.

Вокруг них, в хрустальном, застывшем саду, тихо позванивали ледяные розы. Луна плыла по чёрному небу, равнодушная к страстям смертных. А они стояли друг напротивдруга, на расстоянии одного вздоха, и между ними, наконец, не осталось ничего, кроме правды. Горькой, пугающей, но единственно возможной.

Ночь после бури всегда самая тихая. Это знает всякий, кто пережил грозу: когда последний раскат грома умирает за горизонтом, а ветер, только что рвавший кроны деревьев, вдруг обессиленно затихает, наступает странное, звенящее затишье. Воздух становится прозрачным, как горный хрусталь, и каждый звук — падение капли с намокшего листа, далёкий крик ночной птицы — слышен с неестественной, почти болезненной отчётливостью. Такая же тишина воцарилась сейчас в розовом саду Скарлетт.

Прошло несколько часов с тех пор, как здесь бушевала ледяная стихия, превратившая цветущий рай в хрустальное кладбище. Несколько часов с того поцелуя, в котором смешались ярость, страсть и отчаяние. Несколько часов, как они стояли друг напротив друга посреди застывшего великолепия, и мир вокруг них, казалось, перестал существовать.

Сейчас Скарлетт была одна.

Она стояла в самом сердце сада, там, где ещё недавно высился её любимый куст с почти чёрными розами, и медленно, очень медленно осматривалась. Луна, полная и круглая, как щит древнего воина, заливала сад холодным, но не враждебным светом. В этом свете ледяная корка на каждом листе, каждом стебле, каждом бутоне переливалась миллионами искр, и сад походил на заколдованное королевство из старых сказок — прекрасное, но мёртвое.

Прекрасное, но мёртвое.

Она подошла к ближайшему кусту и кончиками пальцев, всё ещё хранившими странную, смешанную память о его прикосновении, осторожно коснулась замёрзшего бутона. Лёд под её пальцами был гладким и безучастным, как стекло. Но сквозь него, из глубины, из самой сердцевины розы, пробивался слабый, тёплый отблеск. Живой. Её магия, та самая, что была неотъемлемой частью её существа, не умерла. Она затаилась. Спряталась под ледяным панцирем, как зверёк в норе во время метели, и ждала. Ждала, когда буря утихнет, чтобы начать возрождаться.

И возрождение уже началось.

Скарлетт отступила на шаг и оглядела сад внимательнее. Да, лёд ещё держался. Но там и тут, особенно на нижних ветках, ближе к тёплой, ещё дышащей земле, проглядывали живые, тёплые оттенки алого. Тонкие трещины в ледяной броне, сквозь которые пробивались нежные, ещё слабые, но неуклонно растущие пятна цвета жизни. Её сад боролся. Её магия боролась. И побеждала.