Книга Эгоистичная принцесса, страница 99 – Ада Нэрис

— А ты что, — произнесла она, и голос её был тих, почти ласков, и от этой ласковости кровь стыла в жилах быстрее, чем от его инея, — ревнуешь, о холодный принц?

Она сказала это. Произнесла вслух то слово, которое оба они гнали от себя, как чуму, прятали за дипломатическими формулировками, маскировали под стратегический интерес и политический расчёт. Она содрала с него последнюю маску одним движением своих алых глаз и этой убийственной, насмешливой улыбкой.

Это была последняя капля.

Весь лёд, что сковывал его годами, — лёд долга, лёд воспитания, лёд страха показаться слабым, — треснул в одно мгновение. Не выдержал. Рассыпался в мельчайшую, искрящуюся пыль, невесомую и безвредную, как утренняя роса. И из-под этих обломков, из самой глубины его замороженного, почти мёртвого сердца, вырвалось то, что он так долго в себе хоронил. Не гнев.Не ярость. А чистая, первобытная, всепоглощающая страсть, которую он, мастер анализа и стратегии, даже не сумел бы назвать правильным словом.

Он не пошёл к ней. Он преодолел расстояние одним движением, одним прыжком хищника, наконец сбросившего цепь. Два шага, слившиеся в одно стремительное, неудержимое падение.

Его руки не обняли её — они вцепились в её плечи, впились в тонкую ткань платья, в нежную кожу под ней, с силой, от которой должны были остаться синяки. Он прижал её к себе — не нежно, не бережно, а так, будто хотел вдавить её в собственную грудь, сделать частью себя, спрятать от всего мира, от этих проклятых послов с их восторженными взглядами, от её собственной, убийственной игры.

И он поцеловал её.

Это не был поцелуй в лесу. Тот, у старого дуба, был битвой, столкновением двух стихий, вопросом без ответа. В нём было непонимание, гнев, отчаянная попытка удержать ускользающий миг. Этот поцелуй был другим.

В нём не осталось ни капли льда.

Его губы, обычно прохладные, как утренний иней, сейчас горели. Горели так, будто к ним прикоснулись раскалённым металлом. В них не было ни нежности, ни просьбы, ни сомнения. Было только чистое, неистовое, безоговорочное заявление: «Ты моя. Только моя. И я не позволю тебе играть в эти игры, даже если это убьёт меня».

Это был поцелуй-извержение. Вся сдержанность, все годы ледяного самоконтроля, вся невысказанная боль одиночества — всё это выплеснулось наружу в этом одном, бесконечном мгновении. Он целовал её так, будто это был их первый и последний раз. Будто завтра мир рухнет, и останется только этот миг, только её губы, только её дыхание, смешанное с его.

Скарлетт, застигнутая врасплох этой лавиной, попыталась сопротивляться. Её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, восстановить разорванную дистанцию. Её разум, привыкший всё контролировать, всё просчитывать, всё анализировать, отчаянно сигнализировал: «Опасность. Ловушка. Ты теряешь контроль». Но тело уже не слушалось.

Её пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть его, вдруг ослабли, разжались и медленно, будто против воли, поползли вверх по ткани его мундира. Они вцепились в отвороты, сжали их с той же отчаянной силой, с какой он сжимал её плечи. Её собственное тело предало её, ответило на его призыв той же яростью, той же жаждой, темже древним, всесокрушающим чувством, которое она так долго пыталась задушить в себе под тяжестью планов мести.