Книга Эгоистичная принцесса, страница 97 – Ада Нэрис

Тишина. Только стрекот цикад и далёкий, приглушённый расстоянием гул дворца.

А потом тишина взорвалась.

Это не было постепенным похолоданием, тем лёгким, предупреждающим ознобом, что пробежал по залу. Это было падение в ледяную пропасть. Резкое, ошеломляющее, всепоглощающее. Воздух, ещё секунду назад тёплый и сладкий, вдруг стал колючим, сухим и злым, как дыхание самой северной зимы. Фонарики на столбах замигали, их огоньки съёжились, испуганно прижались к фитилям, едва не гаснув.

Скарлетт открыла глаза и обернулась.

Он стоял у входа в сад, в арке из дикого камня, увитой плющом, и его фигура, чёрная на фоне тёплого света из дворца, казалась вырезанной из самой ночи. Плащ его, обычно аккуратно уложенный на плечах, развевался, хотя ветра не было. Волосы, безупречные серебристые пряди, что днём лежали волосок к волоску, теперь были в беспорядке, будто он провёл по ним рукой в ярости — раз, другой, третий. Инейискрился на его ресницах, на бровях, на острых скулах.

Но самое страшное были его глаза. Они не были сиреневыми, как в моменты спокойствия, не были ледяными, как во время дипломатических дуэлей. Они горели. Холодным, синим, неземным пламенем, которое не греет, а испепеляет. В них не осталось ничего от безупречного, рационального стратега. Там была только буря.

Он не сказал ни слова.

Он просто поднял руку. Медленно, плавно, будто дирижируя невидимым оркестром. Его пальцы, длинные и бледные, описали в воздухе короткую, резкую дугу.

И мир вокруг превратился в хрусталь.

Это не было магией в привычном понимании — не было вспышек, разрядов, грохота. Это была тихая, абсолютная, неумолимая волна. Она прокатилась от его ног во все стороны, бесшумная и стремительная, как дыхание самой смерти. И там, где проходила эта волна, жизнь замирала, схваченная вечным холодом.

Первой умерла трава. Зелёная, сочная, ещё влажная от вечерней росы, она вскипела миллионами ледяных игл, превратившись в хрустящее, колкое стекло под ногами. Потом пришла очередь листвы на кустах — каждый лист, каждый зубец, каждая прожилка оказалась заключена в тончайшую, прозрачную оболочку льда, ломавшую лунный свет на тысячи радужных осколков.

А затем волна добралась до роз.

Скарлетт замерла, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как её сад, её живая крепость, её единственное настоящее убежище, умирает на глазах. Розы, её розы, её дети, её отражение, — они не успевали даже поникнуть. Ледяная корка вставала на них мгновенно, плотно облегая каждый нежный, бархатистый лепесток, каждый острый шип, каждую тонкую тычинку в сердцевине. Бутоны, раскрытые в полную силу, стали похожи на изысканные, ювелирные украшения, застывшие в своей последней, прекрасной секунде. Нераскрывшиеся — на капли крови, вмороженные в полярный лёд.

Секунда — и сад перестал существовать.

Там, где только что бушевала алая, живая плоть, теперь простиралось безмолвное, хрустальное королевство смерти. Луна отражалась в тысячах ледяных граней, и сад сиял холодным, призрачным светом, будто усыпанный бриллиантовой крошкой. Это было зрелище одновременно ужасающее и прекрасное, такое же противоречивое, как сам создатель этой ледяной пустыни.

В центре этого застывшего великолепия, посреди дорожки, усыпанной теперьне гравием, а ледяными осколками бывшей травы, стояла Скарлетт. Её алые волосы, единственное, что ещё сохраняло цвет и жизнь в этом бело-голубом безмолвии, рвануло порывом ледяного ветра, и они взметнулись за её спиной, как огненный стяг на поле битвы. Она смотрела на Рэйдо, и в её глазах, огромных и тёмных в провалах маски, не было страха.