Книга Эгоистичная принцесса, страница 24 – Ада Нэрис

«Смотрите, какая я добрая, а какая ты злая», — слышала Скарлетт невысказанное послание в каждом засушенном цветке. Она видела в Тиаре не сестру, а самую опасную разновидность врага — того, кто прячется под маской невинности и света. Того, чьё оружие не явная сила или ярость, а тихое, подспудное влияние, умение вызывать симпатию, выглядеть жертвой. В прошлой жизни Скарлетт недооценила это влияние, считая Тиару просто любимицей толпы. Теперь, глядя из будущего, она видела в ней потенциального режиссёра или, как минимум, ключевую фигуру в спектакле, закончившемся для неё эшафотом. И потому каждое движение «сияющей принцессы» отныне воспринималось ею как часть сложной, скрытой от глаз интриги, цель которой оставалась пока неясной, но конечный пункт которой Скарлетт знала прекрасно — собственную гибель.

Этот новый, методичный взгляд на сестру, это постоянное, подозрительное сканирование каждого её жеста, естественным образом привело мысль Скарлетт к центральному событию,которое в прошлой жизни стало точкой невозврата. К тому самому «покушению» на жизнь принцессы Тиары. В своих мрачных размышлениях, в бессонные ночи после возвращения, она снова и снова прокручивала в голове тот день, вернее, ту его версию, которая была представлена суду и публике.

Воспоминания были смутными, отрывистыми, окрашенными в гамму её собственного высокомерия и последующего ужаса. Она помнила шум во дворце, крики, беготню. Помнила, как её личные покои были внезапно окружены гвардейцами не отцовской, а какой-то иной, чужой гвардии — гвардии Рэйдо, как выяснилось позже. Помнила холодное лицо отца, полное не веры, а усталого разочарования. И главное — помнила улики. Неоспоримые, как тогда казалось. Яд, обнаруженный в её личных вещах, в шкатулке с украшениями, которую она почти не открывала. Показания служанки, которая «видела», как принцесса Скарлетт подсыпала что-то в чашку с вечерним молоком сестры. Саму чашку с остатками какого-то редкого, импортного зелья, вызывающего медленную и мучительную остановку сердца. И саму Тиару — бледную, плачущую, но, что характерно, выжившую. Чудом спасённую, как говорили, благодаря вовремя поданному противоядию, которое, по странному стечению обстоятельств, оказалось под рукой у личного лекаря кронпринца Рэйдо.

Раньше, в горниле собственного страха и ярости от несправедливых, как она считала, обвинений, она не анализировала детали. Она просто бушевала, отрицала, клялась в своей невиновности, что, впрочем, только усугубляло её положение, делая её похожей на загнанного в угол, лживого зверя. Теперь же, когда её разум был очищен от панических эмоций и наполнен холодной, расчётливой целеустремлённостью мстителя, она взглянула на ту историю иначе. Не как обвиняемая, а как следователь. И картина начала рассыпаться на нестыковки.

Её аналитическое, отточенное новой решимостью мышление, впервые задалось простым, но фундаментальным вопросом: а была ли эта попытка отравления на самом деле реальной?

Она мысленно перебирала факты. Во-первых, мотив. Да, она ненавидела Тиару. За её простодушие, за всеобщую любовь, за то, что та была полной её противоположностью. Но желать смерти? В прошлой жизни — возможно, в самые яростные моменты гнева такая мысль и мелькала. Но осуществить это? Подсыпать яд? Это требовало хладнокровия,планирования, доступа к ядам и, что самое главное, — отсутствия свидетелей. Она, Скарлетт, всегда действовала прямо, через приказ, через явную угрозу. Яд, тайное убийство — это было слишком мелко, слишком трусливо для её стиля. Это понимали все, кто её знал. Но на суде этот аргумент даже не рассматривался.