Книга Четвертый рубеж, страница 34 – Максим Искатель

Тишину нарушила Мила. Она аккуратно отложила ложку и повернулась к Николаю: — Дедушка, а ты научишь нас разводить кроликов?

Вопрос был не только из любопытности, но и технически — биологическим. Он разбавил тишину, и все невольно выдохнули. Николай, чуть улыбнувшись в усы, начал рассказывать про то, что хотя и потеряли основных кролов, но крольчих с выводками всё же привезли и они пока внизу и что цыплят скоро высидит, пережившая поездку, наседка. Дети обрадовались и побежали заносить живность. Лёд тронулся. Жизнь, прерванная дорогой, снова пошла своим чередом, но ритм её был более живым.

* * *

Ящики с «наследством» внесли в самую дальнюю комнату-мастерскую, превращённую в арсенал. Но это было не трофейное оружие и не склад поздней войны — это был схрон, пролежавший в тайге больше ста лет.

Дерево ящиков было почерневшим, напитанным смолой и болотной влагой. Кованые гвозди — ручной работы, неровные. На крышках — едва различимые остатки белой краски и выцветшие литеры, нанесённые ещё дореволюционной орфографией. Воздух в комнате сразу изменился, наполнившись запахом столетнего дерева, старой оружейной смазки и сырой земли — будто в квартиру вместе с ящиками вошла сама тайга.

Максим и Николай вскрывали их молча, с почти церемониальной бережностью. Три пулемёта «Максим» занесли отдельно, уже в сборе — потёртые, с латунными деталями, тяжёлые и угрюмые. Этими самыми «Максимами» они отработали накануне по колонне преследователей, и потому оружие не консервировали обратно: на кожухах ещё держался запах нагретого металла и пороховой гари, а механизмы были протёрты наспех, по-походному, как делают с тем, что понадобится снова. Рядом — винтовки Мосина образца1891 года, в консервации, аккуратно уложенные, как на армейском складе старой императорской армии. На цинках с патронами — дореволюционные клейма, царский орёл, местами стёртый временем, но всё ещё различимый. Чуть поодаль стояли ящики поменьше, аккуратные, плотно сбитые. Внутри — ручные гранаты тех времён: чугунные, яйцевидные и цилиндрические, с грубыми запалами и толстыми предохранительными скобами. Смазанные тем же тёмным консервантом, они выглядели пугающе простыми — без маркировок, без инструкций, оружие эпохи, где всё решалось надёжностью и массой осколков.

— Дедуля, это ещё с Великой Отечественной? — неуверенно спросил Андрей, разглядывая тёмный металл и клейма, ничего ему не говорившие.

— Это не Великая Отечественная, — глухо сказал Николай, проводя пальцем по клейму. — Это Первая мировая… а потом Гражданская. Белые.

Он присел на ящик, будто под тяжестью воспоминаний, которых сам не проживал, но которые передавались в семье как шёпот.

— Дед Игнат рассказывал. Когда Колчак откатывался на восток, такие схроны делали повсюду. Не склады — тайники. Закопанные в глухой тайге, подальше от дорог. Оружие, боеприпасы, иногда золото, иногда документы. Надеялись вернуться. Верили, что отступление — временное. Многие так и не вернулись.

Он кивнул на ящики и пулемёты. — Эти, рассказывал дед, тащили с разобранного эшелона. Белогвардейцы сами закапывали. Не чтобы врагу досталось. Чтобы Россия потом забрала обратно.

Максим молча осматривал механизмы. Инженер в нём отмечал простоту и гениальность конструкций, но глубже было другое понимание: это оружие создавалось для окопной войны, для удержания рубежа любой ценой. Оно не предназначалось для рейдов или показной силы. Это было оружие последнего рубежа.