Книга Изола, страница 14 – Аллегра Гудман

Еще у четы Монфор были две маленькие дочери, Сюзанн и Изабо, и две почти взрослые, Луиза и Анна. Мадам Монфор была родной матерью младших девочек, а старших родила первая жена Монфора, но они были близки с мачехой, потому что та опекала их с неизменной нежностью, да и разница в возрасте у них была несущественной. Я нередко видела эту троицу и не раз подмечала, что мадам Монфор одевает падчериц в шелка и жемчуга.

– Может, тебе с ними сдружиться? – предложила Клэр.

– Пока они спят на наших кроватях – ни за что, – гордо отчеканила я.

Новое семейство хозяйничало в моей конюшне, царапало мою мебель и наверняка гнуло серебряные ножи.

– Ну кто они такие! – жаловалась я как‐то Клэр за работой. – Ни титула, ни родословной.

Она оторвала взгляд от шитья.

– Если они пожелают, купят себе и то, и другое. Денег им хватит.

Всё суета сует, как учила мадам Д’Артуа. У всего, что нам дорого, есть цена, и однажды придется попрощаться с милыми сердцу сокровищами. Она говорила, что мы – только пыль, а наша жизнь коротка, как у травинок в поле. Когда мы обретем подлинную мудрость, мы поймем это, – вот только мудрости‐то мне пока и недоставало.

По осени служанки совсем перестали ходить в нашу башню, и каминов уже никто не топил. Вечерами нам даже свечей не хватало. Мы читали в сумерках, а когда становилось слишком темно, закрывали книгу и прощались с жительницами женского Града.

Дни укорачивались. Меня терзала зависть. Из окна башни я наблюдала, как к замку съезжаются на лошадях глашатаи в черно-серебряных ливреях и подвозят телеги, доверху заваленные сундуками. Близилась свадьба Анны, одной из дочерей четы Монфор.

А как‐то я увидела всадника на белой лошади с серебристой сбруей и сразу поняла: это жених Анны. Сверкающие одежды, царственная осанка, аристократичная красота. Как же ей повезло, как он богат и хорош собой! И наверняка щедро одарит свою невесту. Постельное белье, портьеры, столовое серебро – поди, у него все так и усыпано драгоценными камнями.

– Хочу тоже замуж, – сказала я Клэр.

Та удивленно вскинула брови.

– Ты же раньше боялась уезжать из дома.

– Теперь это никакой уже не дом.

– А вдруг у мужа будет еще хуже? – резонно предположила подруга.

– Вряд ли, если выбрать богатого.

– Богачи бывают очень жестоки.

– Можно подумать, мой опекун милосерден, – зло процедила я. К четырнадцати годам я начала понимать, на что намекала Клэр и о чем ее мать не могла предупредить меня прямо. Опекун растратил мое наследство, и, если ему не улыбнется удача, я останусь без приданого, без связей и без дома. И тогда не будет мне места на целом белом свете.

Зимой от нас ушел учитель музыки. Мой ясноглазый зяблик простудился и умер. От роз остались только палочки да колючки.

– У нас теперь ничего нет! И уже ничего не будет, – жаловалась я Клэр. Мне казалось, что теперь‐то я сполна познала всю горечь житейских тягот.

– У нас остались книги и музыка, – напомнила мне подруга. – А еще есть еда и вино, так что мучиться жаждой и голодом не придется.

Тут я, несмотря на всю свою злость, расхохоталась.

– Ну да, ну да! Ты‐то у нас и не такие беды знавала!

– Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать.

– Даже тут ты скромности не теряешь.

– Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже.

– С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили.