Книга Пять строк из прошлого, страница 155 – Анна и Сергей Литвиновы

И Ульянов.

И его родители, мама и папа.

Антон спросил у Эдика:

– Ты как здесь?

– Прилетел. Специально тебя поддержать.

– Где остановился?

– В гостинице «Россия».

– С ума сошел! Сегодня же перебирайся к нам.

Вечером, после поминок, они с Кириллом и Эдиком (он не помнил как) оказались у него в квартире на «Войковской», и там долго сидели вчетвером (со студентом Егорушкой).

Поутру Антон проснулся – в одежде, поперек неразобранной супружеской кровати – и подумал, что его жизнь тоже кончена.

Хмурый осенний денек проникал из-за не завешенных гардин.

Непонятно зачем, жить надо было продолжать.

Прошло 25 лет. Наши дни. 2025 год, июнь

Антон ехал к Кириллу через все Подмосковье.

Навигатор подсказывал, что на полчаса быстрее получится по МКАД или по хорде, но Антон не выбрал путь сквозь столицу. Бог его знает, как выйдет, если через центр. В любой момент после любой аварии пробка может собраться, или навигаторы опять отключат. А огородами хоть и дольше, но спокойней.

Дача у него была у Сергиева Посада, а у Кирки – в Тарусе. Не ближний свет, навигатор показывал почти три сотни «кэмэ». Зато есть время подумать, повспоминать.

Ровно полвека тому назад зашли они в кафе «Московское» на улице Горького, чтобы праздновать Киркин день рождения. Тогда не называли: «днюха», тогда не сокращали: «ДР». Иногда говорили: «день варенья», цитируя мультик. Или, с англиканской манией тех времен именовали: «бёздэй». Тогда пятнадцатилетие Кирилла они праздновали вчетвером: с Эдиком и Питом.

Пита давно нет на этом свете.

Эдик далече – впрочем, сегодня договорились, что он выйдет на связь, подключится по видеоканалу, и они поболтают… И, может, тот день вспомнят. Когда они, с пробивающимися усиками, сидели на антресолях кафе «Московское», распивая ситро в стаканах тонкого стекла и поглощая многоэтажное мороженое в алюминиевых креманках.

Пит тогда, как всегда, рубал, со скоростью бульдозера – умял свою порцию в три секунды, сыто проговорил: «Ай эм фёст». Как всегда, Кир был второй, Тоша – третий, а Эдик дополз к финишу последний. И они снова чокнулись «ситро» и поехали на Белорусский вокзал, а потом в стройотряд, в лагерь в Немчиновку.

И потом как-то незаметно выросли.

И так же незаметно жизнь прошла.

Некогда, когда социализм крахнулся, году в девяносто втором, умник Фукуяма написал про конец истории. Дескать, человечество достигло пика и ничего интересного больше не произойдет. Ошибался, конечно, философ.

Но вот в его, Антоновой жизни конец истории наступил тогда, четверть века назад, в самом конце девяностых. Когда ушла Люба. Когда Кирка написал свой первый сценарий и впервые снялся в кино. И с тех пор ничего кардинального не произошло. Ничего особо нового. Все – продолжение того, что к двухтысячному году сложилось.

Как отец Антона рассказывал про свою работу? Ракета, говорил он, деятельной жизнью живет первые семнадцать, что ли, минут – или сколько там проходит до выхода на орбиту. В это время все определяется. Ревут двигатели, пластают перегрузки. Отлетают опустошенные первая, вторая ступень. И все решается: выйдет корабль на орбиту, нет? И какой она будет? Заданной? Высокой или низкой? Или спутник рухнет где-нибудь в пустынях Казахстана, или в сибирских лесах, или в Тихом океане?

Потом, когда тебя запустили, почти ничего нельзя изменить. Только летишь и смотришь по сторонам, поедаешь космическую пищу и ставишь эксперименты в интересах народного хозяйства. Слегка скорректировать орбиту можно, маневренные двигатели имеются: на пару километров подняться выше, на пару – спуститься ниже. Но по большому счету ничего изменить нельзя. Нельзя, к примеру, взять и улететь на Марс. Или раздумать кружиться вокруг Земли и вдруг приводниться в Атлантике. Нет, будь добр: лети своим путем – пока Господь не приберет, не скажет: «Готовьтесь войти в плотные слои атмосферы».