Книга Пять строк из прошлого, страница 57 – Анна и Сергей Литвиновы

– Давай-ка ты, мой друг, Станислав Георгич, не торопись. И не кричи на весь дом, не ровен час, Эвочку разбудишь, а ей о твоем горячем одобрении знать пока не надобно. Не дай бог прямо завтра замуж за него выскочит.

С тех пор Порядин стал бывать у Венцлавских чуть не на правах жениха.

Так продолжалось почти год: совместная работа в лаборатории, горячие обсуждения опытов и новых подходов, споры в дыму папирос.

– Он был моей первой любовью, и однажды мы стали близки… И так продолжалось до того нашего с родителями злосчастного отъезда в Крым.

– Что же было потом? – не выдержал Антон.

– Ни разу я его не видела больше, и ни одной весточки от него не получила.

Глаза наполнились слезами, и Эвелина Станиславовна зарыдала.

Парни переглянулись. Никто из них не умел утешать женщин, да в три раза старше себя.

Кирилл принес стакан воды. Профессорша стала пить, оттолкнула и прошептала: «Дайте водки».

– Вы же за рулем? – переспросил Антон.

– Наплевать. Поеду завтра.

Водка оставалась универсальным советским средством от любых проблем и любого горя.

Кирилл пошел на кухню и налил даме полную хрустальную рюмку водочки из холодильника. Профессорша лихо хватила ее, зажевала корочкой «бородинского» и убежала приводить себя в порядок в ванную.

– Не надо ее тыркать вопросами, – прошептал Кирилл. – Сама все расскажет, когда придет время.

Тетрадь, которую они достали из коробки «Эйнема», лежала тут же, на столе. От нее тянуло сыростью и затхлостью. Антон перелистал ее. Написано было тем же красивым почерком, чернильной ручкой. Чертежи перемежались схемами. Те сменялись таблицами. Добрую половину девяностошестилистовой тетрадки занимало что-то вроде отчетов об экспериментах.

Интересно: устарело ли то, чем занимался Константин Порядин, за прошедшие сорок лет? Для науки сорок лет – срок огромнейший. Наверняка кто-то, у нас или на Западе, проделал тот же путь, и пошел дальше, дальше, дальше. Вряд ли идея, пролежавшая под спудом четыре десятилетия, снова сыграет.

Из ванной комнаты вернулась Эвелина Станиславовна. Села на председательское, почетное место.

Кирилл снова разлил по рюмкам водку.

– Нам оставалось провести в санатории два дня, как я получила телеграмму. От Костиного соседа по комнате в общаге. Он писал: «Константину пришлось срочно уехать». – На глаза Эвелины снова навернулись слезы. Она досадливо смахнула их сгибом пальца и продолжила. – Мы тогда хорошо понимали, что такая телеграмма значит. Я бросилась в Москву; билетов, как всегда, в сезон не было – отец взял мне по брони горкома. Когда я приехала, в общаге Волнового института мне сказали, что за Костей пришли, как водится, ночью, и взяли. Как и двух других сотрудников его лаборатории. Кстати: лабораторию аппаратов, которой руководил Семигорский, попросту закрыли. Дверь опечатали. (Потом ее расформируют.) Вернулись папа с мамой из Крыма. Отец бушевал. Он кричал, что по поводу Кости пойдет лично к Сталину, будет писать Калинину. В итоге к Сталину его, конечно, не пустили, и впервые он увидел вождя в сорок третьем, когда разговор о Косте был уже неактуальным. Но писать он ему писал, и не одно письмо, и Молотову писал тоже и даже Берии. Разговаривал о Порядине с друзьями-летчиками, героями советского союза… Но ничему это не помогло. Ничего не дало. Я носила Косте на Лубянку передачи, из Тимашевска приехала его мама, остановилась у нас в Подсосенском, мы как-то сплотились и подружились… А потом однажды передачу для гражданина Порядина у меня не приняли. Сказали: осужден на десять лет без права переписки. Тогда мы не знали, что это значит, и продолжали верить и надеяться… А потом была война, в наш дом в Подсосенском попала бомба; мы вернулись из эвакуации, жили здесь, на даче… Ах, если б я знала, что весточка от Костика ждет меня здесь, совсем рядом… После войны я вышла замуж за полковника Степанова – стервец он оказался и подлец… Потом как-то в одночасье скончались сначала отец, и очень быстро после него мама… Родилась Любочка, я развелась со Степановым… И только в пятьдесят пятом мне написала из Тимашевска мама Кости: дескать, пришла реабилитационная бумага про Константина: скончался в местах заключения в апреле сорок первого года, место захоронения неизвестно, реабилитирован посмертно за отсутствием события преступления. Она за него даже какую-то пенсию стала получать… А у меня ничего от него не осталось, даже ни одной фотокарточки…