Книга Призрак Викария, страница 51 – Эрик Фуасье

Только Валантен собрался повнимательнее рассмотреть вельможу, от которого, возможно, зависело будущее Бюро темных дел, как у авансцены возникло какое-то движение. Множество зрителей мужского пола поднялись с кресел после появления Перье – нового представителя режима, облеченного высшей властью, – и начали покидать зал, недвусмысленно демонстрируя гнев. Пробираясь между рядами к выходу, они все как один смотрели на председателя Совета министров, и на каждом лице читались враждебность и вызов. Поначалу этот демонстративный исход сопровождался одиночным гиканьем и свистом, потом зал разразился аплодисментами. Что до Казимира Перье, он выказал полнейшее равнодушие к акции, погрузившись в чтение программки.

– Интересно, и что же этот парад-алле означает? – пробормотал Валантен, вертясь на кресле, чтобы разглядеть незнакомцев, продвигавшихся к дверям.

Аглаэ пожала очаровательными плечиками:

– На сей раз, должна признаться, я пребываю в неведении, как и вы. Но что нам до того, в конце концов! – Она уже переключила внимание на музыкантов, начавших занимать места в оркестровой яме. – Надеюсь, скоро поднимут занавес.

Их сосед справа, упитанный старикашка в черном фраке, все это время, с тех пор как они сели рядом, беззастенчиво таращившийся в лорнет на вырез Аглаэ, все-таки решил удовлетворить любопытство Валантена:

– Если позволите, месье, мадемуазель совершенно права, что не придает значения дурной выходке этих бесноватых. Зал покинула польская знать, нашедшая убежище на нашей земле по приглашению бывших карбонариев, вроде Гинара и Трела [48]. Шайка республиканцев, видите ли, внушила польским бунтарям надежду, что наша страна поддержит их в борьбе против русского царя [49].

– А вы этого, судя по всему, не одобряете, – заметил Валантен с напускным простодушием.

Упитанный буржуа даже забыл на время о прелестях соседки и обратил к инспектору лицо, на котором ясно читалось пристрастие к жирной пище и спиртному.

– О, ни в коей мере! – запальчиво воскликнул он. – По счастью, теперь, когда правительство возглавил Казимир Перье, о помощи бунтовщикам и речи быть не может! Вот полоумный Лаффит, в отличие от него, был бы вполне способен втянуть нас всех в войну. И в какую! В общеконтинентальный конфликт, в котором наша новая монархия выступила бы на стороне всякого революционного сброда и заставила бы ополчиться на себя все старые державы Европы. Чистое безумие, как это еще можно назвать? Мы уже видели, к чему нас подобное привело в пятнадцатом году! Воистину, история повторяется, вечно ходит по кругу.

Валантен вздрогнул. Его лицо побледнело.

– Что вы сказали? – резко переспросил он, подавшись вперед. – Еще раз!

Обескураженный такой внезапной реакцией собеседника – молодого человека, чей элегантный и весьма дорогой наряд, казалось бы, служил гарантией общности их политических взглядов, – буржуа испугался, что сболтнул лишнего. Его тройной подбородок нервно колыхался, пока толстяк лихорадочно придумывал пути отступления.

– Ну я… – начал он уже менее уверенным тоном, – я сказал, что война – это безумие. Любой здравомыслящий человек не может с этим не согласиться.

– Нет, месье! Что вы сказали после этого? Вы можете точно произнести еще раз ваши последние слова?

По растерянному выражению лица буржуа было ясно, что он усомнился в здравомыслии Валантена.