Книга Бюро темных дел, страница 41 – Эрик Фуасье

– Вы его любили?

Красавица-актриса поставила чашку на стол. Взгляд ее на миг омрачился, ничуть не рассеяв исходивших от нее задорного обаяния и дружелюбия. При этом в ее одухотворенном лице с упрямым подбородком и огромными глазами цвета золотистого каштана не просматривалось и намека на слащавость.

– Если вы желаете знать, не был ли он моим любовником, ответ нет, – произнесла она наконец, глядя в глаза инспектору. – Буду честной до конца: сам Люсьен от этого не отказался бы. Но как можно влюбиться в мужчину, который вызывает в большей степени материнские чувства, нежели желание спать с ним в одной постели? Он был для меня скорее братом, чем возможным кавалером. Его неожиданная смерть меня опечалила донельзя.

Чтобы скрыть неловкость, инспектор откашлялся в кулак.

– Мне именно так и показалось сегодня на похоронах, – сказал он.

– Ах, вы там были?

Валантен кивнул. За несколько минут до этого, представившись девушке как инспектор полиции, расследующий обстоятельства смерти Люсьена Доверня, он умолчал, что следовал за ней от самого кладбища.

– Почему вы держались в стороне? – спросил молодой человек.

– Мне подумалось, Люсьен хотел бы, чтобы я проводила его в последний путь. Но посудите сами, было бы уместным мое присутствие среди тех благородных дам и господ, которые туда явились? Едва ли.

Она сказала это безо всякой горечи или обиды – просто констатировала очевидное, то, с чем не поспоришь. И Валантен невольно взглянул на нее с новым интересом. Похоже, он познакомился с весьма необычной особой, обладавшей искренностью, твердостью характера и привлекательной внешностью, но при этом начисто лишенной жеманности и деланого кокетства, столь характерных для танцовщиц и актрис.

«Должно быть, она производит ошеломляющее впечатление на большинство мужчин. Неудивительно, что у молодого Доверня при виде ее вырастали крылья», – подумал Валантен.

– Сестра Люсьена призналась мне, что он разительно изменился в последнее время, и намекнула на появившееся у него нервное расстройство, сопровождавшееся приступами лунатизма. Вы ничего подобного за ним не замечали?

– Вы хотите сказать, что Люсьен был болен? Нет, это, пожалуй, преувеличение. Однако должна согласиться, что в последние недели он был сам не свой. Заявил вдруг, что уважающий себя писатель не может не радеть о благе отечества. До тех пор он казался мне человеком легкомысленным и беспечным, а тут сделался молчаливым и серьезным. Провозгласил, что намерен создать произведение, способное всколыхнуть народ и вернуть к жизни угасшее пламя Июля. Всё жонглировал громкими словами: «равенство, братство, единство, революция, конституция, эмансипация…» Вы заметили, сколько слов, заканчивающихся на «-ство» и на «-ция», звучат для людей как заклинания, от которых кружатся головы?

Валантен воздержался от комментария и продолжил гнуть свою линию:

– У вас есть предположения, чтомогло вызвать в Люсьене подобные перемены?

– Некоторые книги оказывают сильное воздействие на умы. Когда я познакомилась с Люсьеном прошлой зимой, он не читал ничего, кроме стихов, а в последнее время увлекся оппозиционной прессой и не расставался с одним сочинением, которое все время цитировал наизусть целыми страницами. Я забыла название, но его автор – тот знаменитый революционер, которого зарезали в ванне.