Книга Клан, страница 48 – Кармен Мола

Секретарь ответил, что из работников того периода в консульстве никого не осталось, но назвал имя одного человека:

– Хуан Альдекоа. Он служил в посольстве привратником вплоть до того памятного дня, а потом… посольство так и не открылось. Но он остался в Монровии, и, когда мы, испанцы, собираемся здесь на какой-нибудь праздник, он приходит вместе с женой. Он женился на либерийке и живет в Нью-Кру-Тауне.

Перед тем как отправиться в указанный район, Сарате решил поспать. Том предупредил его, что для туристов Нью-Кру-Таун небезопасен. Конечно, это не самый худший район, но вообще-то всем белым рекомендуют придерживаться более спокойных мест, таких как Броуд-стрит, где находилось консульство, как Конго-Таун – район университета, и Мамба-Пойнт, где располагались посольства других стран, а также найденная Томом для Сарате гостиница.

В гостинице Сарате упал на кровать, даже не открыв окно, выходившее на замкнутый внутри здания бассейн. Силуэты пальм и красное закатное небо покрывали занавески разноцветными пятнами. Сарате включил кондиционер на полную мощность. Приняв две таблетки обезболивающего, он закрыл глаза. В полусне ему виделись картины долгого бегства: орлиные крылья на бритой голове киллерши, плачущая Мануэла, генерал из овощной теплицы, его мутный глаз… Но убаюкала его, согрев своим теплом, последняя картина: вечер, он еще маленький и лежит в кровати с температурой, а рядом с ним примостился отец.

Анхель был здесь ради него.

Из-за осенних ливней река Месурадо вышла из берегов и смыла самые бедные кварталы. Илистую пустыню размечали пунктиром пластиковые бутылки, консервные банки, целлофановые пакеты и словно выросшие из грязи тряпки.

– Самое худшее, осень, уже позади, – проинформировал Том. – Зима будет сырой, но без дождей.

Внедорожник ехал по улицам с разными коммерческими лавками и ларьками; кругом сновали пестро одетые люди, на многочисленных мотоциклах седоки без шлемов и других средств защиты передвигались по большей части вдвоем и втроем. Утро еще только наступало, а в Монровии уже кипела жизнь.

Дом Альдекоа в Нью-Кру-Тауне выглядел солидно, даже роскошно на фоне всего, что творилось вокруг, хотя в Испании он казался бы заурядной, лишенной всякого обаяния деревенской постройкой. На стуле у дверей сидел белый европеец с огромным пузом. Одет он был только в короткие штаны и пил что-то похожее на домашний тростниковый ром. Бывшему привратнику испанского посольства было не меньше семидесяти лет, и его белые волосы контрастировали с загорелой кожей. Сарате предпочел представиться журналистом, готовящим репортаж о первой гражданской войне в Либерии.

– Кому сейчас охота ее вспоминать? Здесь – никому: тогда, во время первой и второй гражданских войн, казалось, что уничтожены все нормы, делающие нас людьми. Позволено было все. В результате больше двухсот тысяч убитых. И чего они достигли? Страна по-прежнему живет все в той же нищете.

Сарате слушал его не перебивая. Пока Альдекоа вспоминал записанную телевидением расправу над президентом Сэмюэлем Доу, воюющих детей и каннибальские ритуалы, сопровождавшие каждую бойню, до Сарате доносился смех резвившегося в доме ребенка. Вскоре жена Альдекоа, либерийка не старше тридцати лет, вышла из дома с девочкой на руках. Пятилетняя Дороти – так ее звали – хотела поиграть с отцом. Омраченное воспоминаниями лицо Альдекоа сразу прояснилось, и он пообещал дочери, что сходит с ней на пляж. Если бы Сарате мог так же легко отбросить прошлое! Похоронить его и просто жить сегодняшним днем, без воспоминаний, но это было не в его силах, а потому, прежде чем уйти, он перевел разговор на декабрь девяностого года, когда толпа ворвалась в посольство.