Книга Порочный. Скандальный роман, страница 62 – Айрин Лакс

— Год. Для танцора смерть…

— Поэтому и говорю, не будем доводить до критического состояния. И потом… то, что не убивает, делает нас сильнее. Но если вы продолжите идти по той же кривой дорожке наплевательского отношения к храму и инструменту, которым, уверен, владеете в совершенстве, можете смело ставить крест. Не только на карьере танцора. Но и в целом на активной жизнедеятельности. Скажу честно, не будете выполнять все рекомендации или станете пренебрегать планом лечения, имеете все шансы добровольно стать инвалидом.

Слова жесткие, взгляд уверенный.

Это отрезвляет…

Киваю серьезно.

— Я не хочу гробить себя. Возможно, звучит смешно, учитывая ситуацию.

— Нет, не смешно. Просто всем увлеченным кажется несправедливым ставитьлюбимое дело на паузу. Но это оправданная необходимость.

— Понимаю. Я не подведу.

— Пообещайте это себе, Аврора. Не мне. Я, по большему счету, свое уже понял. Просто не люблю тратить время впустую… — врач стучит пальцами по столу. — Лечение начнет давать плоды, возникнет соблазн проверить, а можно ли… Так вот, учтите. Если похерите плоды моих трудов и снова попадете ко мне, то… я от вас откажусь. Я ценю свое время и выкладываюсь по полной в каждого, кто приходит в мои руки. И терпеть не могу тех, кто в них плюет. Так что скажете?

— Мы подружимся. Я еще на вашей свадьбе станцую.

— Поздно, уже женат. Обручалку не ношу. Значит, начнем. Полный покой. Сейчас определим вас в палату, медсестра обработает повреждения, боль немного притупится, но не полностью, так как вы, моя хорошая, завели не очень хорошую привычку превышать дозу обезболивающего. Даже если препарат не рецептурный, это не означает, что можно бездумно его поглощать. Но вы, кажется, уже достаточно взрослая, чтобы понимать, за каждым нашим поступком тянется след.

* * *

Мне отводится отдельная палата, просторная, светлая, чистая. Большего не запоминаю, спешу закрыть глаза и нырнуть под одеяло поглубже, потому что различаю в коридоре голоса медперсонала и низкий гул голоса Рахмана.

Спрашивает, как я…

Сердце плавится от его голоса, полного заботы и тревоги обо мне.

Но в то же время меня колет болезненно, куда-то под самые ребра. Ведь он на несколько дней пропал. Не позвонил и не написал ни разу. Я не знаю, на самом ли деле больна Амира или просто она притворяется, как хвасталась не раз, что знает, как получить у папочки желаемое. Наказывает его таким образом за то, что он хотел отправить ее в аул и говорил жестко?

Ах, какая я сучка, и мысли не могу допустить, что его дочери было на самом деле плохо. И думаю о вынужденной разлуке с ядом, виня ее… Так страшно становится. Стоп, Рори. Остановись. Ревновать его к семье, к дочери — последнее дело. Никакой ревности. Никаких привязанностей. Буду думать о нем лишь тогда, когда он на горизонте появится, и все. Ни звонить, ни писать сама не стану. Напишет, может быть, отвечу, но не сразу. Позвонит, так уж и быть, приму вызов, если не буду занята, конечно… А занятия можно разные придумать. К слову, если мои руки будут чем-то заняты, это весомыйповод не отвечать, правда же?

Дверь открывается. Я зажмуриваюсь покрепче, благо, лежу спиной к двери и нет необходимости смотреть ему в лицо.

А то, что это Рахман, узнаю сразу же. По звуку шагов.

Увидит, что я сплю, и свалит. Не хочу, не могу, не готова с ним говорить. Слишком обижена его пренебрежением. Глаза выцарапать хочется и всю бороду по волосинке, козлу старому, выдернуть!