Книга Призраки воды, страница 85 – С. К. Тремейн

Морщинки у глаз сделались заметней, лицо усталое, да и неудивительно. И все же выражение удовлетворенное. Случалось сталкиваться с вещами и похуже. Мне представляется, как неугомонная Бетти Спарго салютует мне стаканчиком бренди “Лидл”: “Да ладно, Каренза, ты же дочь своей матери, не сдавайся. И не дай себя напугать”. Мне представляется Эль Хмуррито, который впадает в панику при виде мелких собачонок. Почему? Может, так выглядят его кошачьи призраки?

Мысли толкутся в голове, бесформенные, бессловесные, и все же во мне зарождается надежда.

В постели я минут десять пытаюсь читать, чтобы настроить мозг на нужную волну, однако глаза и так слипаются. Валиум мне сегодня без надобности — тяжелый темный сон наваливается, как черный снегопад, пусть меня завалит этим снегом. Но когда меня уже почти занесло, я внезапно просыпаюсь от стука в дверь.

— Кто там?

— Я.

Малколм. Меньше всего хочется говорить с Малколмом. Я еще не пришла в себя, выдернутая из сна. Пусть бы он лучше ушел.

— Что такое?

— Я должен попросить прощения.

Я хмурюсь, глядя на смутно-серый четырехугольник двери. Надеюсь, Малколм не станет входить. Неужели решил признаться, что птица ему померещилась? Да, это прогресс, но прямо сейчас я не смогу его проанализировать.

— Хорошо, Малколм, но давайте не сейчас…

— Я лишь хотел попросить прощения. Прости меня, Натали.

Кровь застывает в жилах — холодная, как поток Батшебы.

— Мал…

Он принимает меня за Натали?

— Вернись в спальню, Натали. Прости меня. Я не должен был так поступать. Я… Я был не прав. Я разозлился. Мне не следовало делать это. Вернись. Прошу тебя.

Я слышу, как поворачивается дверная ручка. Сейчас он войдет. Как же мне страшно.

Дверь начинает приоткрываться. Ноют петли.

Ужас становится реальностью.

— Нет. Уходи. Возвращайся в постель. Малколм!

— Натали-и-и-и… Ты знаешь, что я люблю тебя.

Выбора нет, мне придется изобразить Натали. Иначе он войдет.

— Малколм, давай поговорим завтра, ладно? А сейчас оставь меня в покое. Уходи.

— Я люблю тебя, Натали.

— Понимаю. Мы обязательно поговорим, но сейчас дай мне отдохнуть. Пожалуйста.

Жуткая пауза.

Но у меня получилось.

Приоткрытая дверь снова тихо закрывается. Я слышу, как Малколм уходит прочь. Скрип полированных половиц исторической ценности. Я лежу, скорчившись от ужаса, сердце колотится, во рту пересохло.

Спасите.

— Каренза, все в порядке?

Малколм, улыбаясь, протягивает мне блюдо с морковью, тушенной в сливочном масле.

Я накладываю себе морковки, улыбаюсь в ответ, бормочу “спасибо”, извиняюсь, бурчу, что, наверное, накануне перебрала вина.

Малколм не сводит с меня взгляда. Я теряюсь в догадках: что у него в голове? Может, он сейчас полностью осознает реальность. А может, какой-то частью мозга считает, что я Натали.

Что можно сделать?

Можно не поднимать глаз от тарелки с жареной курицей: воскресный обед в Балду. В парадной столовой. У меня едва заметно подрагивают руки. Вижу, что Молли замечает это и понимающе улыбается. Я делаю усилие и напоминаю себе: я здесь как профессионал.

А у них у всех видения.

— Что, Каренза, аппетита нет?

Молли разглядывает меня, словно заскучавший врач, который внезапно почуял интересный случай, редкую разновидность рака. Я снова что-то мямлю. Возможно, у Молли имеется вполне объяснимая причина для стервозности. Она приехала утром, они с Грейс приготовили обед — пожарили курицу, которая при жизни свободно гуляла себе на травке; соус на красном вине, Тьяки определенно гурманы, — а я гоняю великолепную еду по тарелке и пытаюсь спрятать куски курицы под капусту с чесночной подливой. Как шестилетка.