Книга Холодные близнецы, страница 41 – С. К. Тремейн

Скорбь обрушилась на меня нескончаемым водопадом, коричневым от кислых торфяников.

– Кирсти, где ты ее взяла?

Она ничего не сказала. Я растерялась. Мы с Энгусом еще давно решили спрятать от дочки старые фотографии. Может, она нашла ее в нераспакованных коробках?

Я взглянула на фото, стараясь пренебречь бушующей внутри меня печалью. Но это очень трудно. Близняшки выглядели абсолютно счастливыми друг с дружкой. Две сестрички, освещенные ярким солнцем, две самые близкие в мире родственницы.

Внезапно я поняла, что моя оставшаяся в живых дочь просто-напросто осиротела.

Кирсти в своей мягкой розовой пижаме выскользнула из-под моей руки, выдернула у меня фотографию и повернула ее ко мне в слабом свете ночника:

– Мама, кто тут я?

– Что, дорогая?

– Кто тут я, мам? Где тут я?

Господи Всеблагой, помоги мне это вынести – мне нечего ей ответить. Я действительно не знаю. Мне не понять, кто есть кто, у девочек на фотографии нет никаких знаков отличия. Значит, нужно врать ей? А что, если я неверно истолковала ее слова?

Кирсти ждет. Я ничего не могу сказать: лишь бормочу ласковые утешительные фразы, отчаянно стараясь придумать ложь во спасение. Но отсутствие внятного ответа делает все только хуже.

Какую-то секунду Кирсти напряженно смотрит на меня и начинает рыдать. Она падает на кровать и молотит по ней кулаками, как двухлетний ребенок в припадке гнева. Ее крики и стенания вызывают ужас и жалость, но я четко разбираю:

– Мама, мама, мама, кто я?!

Я успокаивала дочь целый час. Я утешала ее до тех пор, пока она не заснула, прижимая к себе плюшевого Лепу так крепко, будто пыталась его задушить. Но теперь не могла заснуть я сама. Шесть унылых часов я провалялась с открытыми глазами рядом с похрапывающим Энгусом, расстроенная и злая, раздумывая над вопросом Кирсти.

Кто я?

Каково это – не знать, кто ты? Не знать, который «я» жив, а который мертв?

К семи утра я озверела, вскочила с измятой постели и по злосчастному телефону позвонила Джошу. Зевая, он согласился отвезти меня в слабом свете утра на лодке с острова к автопарковке возле «Селки», раз уж нам с приливом не повезло. Когда я положила трубку, в столовую ввалился сонный Энгус и, зевая, засыпал меня вопросами. Почему ты звонишь Джошу? Куда ты так рано собралась? Зевок. Что вообще происходит?

Я попробовала ответить, но у меня ком подкатил к горлу. Я не хотела говорить ему правду, по крайней мере, сейчас – слишком уж все жутко. Может быть, я осмелюсь признаться ему позже, когда молчать не получится – и поэтому я соврала. А может, мне надо было лгать ему раньше – еще в Лондоне. Наверное, мне следовало соврать ему о моей давней интрижке. Ведь тогда я, вероятно, нанесла непоправимый удар по нашему браку – такой сильный, что мы до сих пор не можем восстановить его полностью. Однако сейчас у меня не было времени обвинять себя. В итоге я объяснила, что мне надо ехать в Глазго, найти одну статью, меня просила об этом Имоджин, и я согласилась. Ведь нам нужны деньги, не так ли? Кроме того, я сказала, что Кирсти опять видела кошмар и за ней надо особо присматривать в мое отсутствие.

Кошмар. Всего-навсего.

Примитивная ложь, но Энгус вроде бы поверил.

Джош приплыл на лодке, продирая глаза. Мы двинулись вдоль Салмадейра в Орнсей. Я взбежала по ступенькам пирса, прыгнула в машину и с безумной скоростью помчалась в Глазго – из Кайла в Форт-Уильям, в центр города, взывая по пути к благосклонности Имоджин. Она знакома с Малькольмом Келлавеем – одним из лучших детских психиатров Шотландии. Еще месяц назад я читала статью Имоджин про современное материнство, где она очень его хвалила. А теперь мне была нужна ее помощь.