Книга Холодные близнецы, страница 67 – С. К. Тремейн

– Ладно, – бормочет он. – Давай поужинаем. Я, ты и Лидия. И Бини – бесполезный пес.

Я пытаюсь рассмеяться, мне почти смешно от шутки мужа, и мы идем в гостиную. Энгус разводит огонь, я готовлю пасту, а потом Энгус пересекает холл и негромко зовет дочь:

– Лидия, Лютик!

Она выбегает, и я чуть не плачу. Она обнимает его за талию – выше ее руки просто не достают, а он ерошит ее волосы, целует в светлую головку и повторяет: «Лидия, Лидия» – я чувствую, что от чистого сердца.

Итак, вместе с нами наша Лидия. Да, именно она. Это неоспоримый факт.

Как легко поменялась идентичность.

Не слишком ли легко?

Надо все как-то закрепить. Нельзя ведь жонглировать именами и скакать от одной личности к другой, как будто это – обычное дело. Нужно совершить некий серьезный, символический жест. Может, устроить похороны? Да, пожалуй. Моя дочь, Кирсти, мертва, и ее надо помянуть. Должным образом.

Но похороны подождут. Мне хочется, чтобы сегодняшний вечер стал развязкой, финальной точкой – своеобразным катарсисом для нашей семьи. И так оно и продолжается – до того момента, пока я не заканчиваю с готовкой.

Энгус моет посуду во второй раз, Лидия играет с Бини на ковре перед уютно пылающим огнем.

Мои мысли возвращаются назад. Я вспоминаю выражение лица Энгуса, которое отразилось в кухонном окне. Он был в бешенстве, которое могло прорваться с минуты на минуту.

Может, я случайно раскрыла его ужасную тайну, и теперь он ненавидит меня. Но что он скрывает от меня?

Муж уходит в гостиную и садится на корточки перед камином.

Он неторопливо ворочает кочергой в пламени, среди пылающих дров открываются кроваво-алые уголья, взлетают над поленьями золотистые искры. Он выглядит мужественно. Мужчина и огонь. Мне нравится облик Энгуса – высокий темноволосый парень с широкими плечами. Сексуальное клише.

Но что-то в его рассказе еще беспокоит меня. Неужели он был готов позволить Лидии называть себя Кирсти – даже и на всю жизнь, только чтобы не тревожить меня? Какой тут смысл? Я делала ради него то же самое, но это длилось лишь пару недель, и я планировала ему все рассказать – в свое время. А если он хотел, чтобы Лидия оставалась Кирсти потому, что он больше любил Кирсти? И поэтому молчал? С любой точки зрения все кажется каким-то очень уж странным и неправильным.

Энгус садится на софу рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Вот он, желанный миг. Наверное, сейчас я не ошибаюсь. Мы трое – семья, и нам хорошо в нашем доме, который почти пригоден для жилья. Ванная оштукатурена, половина стен покрашена. Кухня в плачевном состоянии, но там чисто, и ею можно пользоваться. И вот они мы. Собака, дочь, ясная ночь за окном, маяк подмигивает своим собратьям на одиноком берегу: Хискейру, Уотернишу, Ханонри и Южной Роне.

Вот о чем я мечтала, когда засиживалась в Интернете допоздна и любовалась фотографиями Эйлен Торрана с белым домиком у моря. Чтобы нас за все простили или хотя бы позабыли старые грехи.

Но мне приходится бороться с собой, чтобы не вздрагивать, когда муж дотрагивается до меня. Я чувствую, что Энгусу известно что-то еще, но он не говорит мне. И это– настолько чудовищно, что он мне соврет. Он врал об этом и раньше. Может, целых четырнадцать месяцев.

Надо взять себя в руки, и пусть жизнь течет дальше.

Огонь трещит. Лидия играет. Наш меланхоличный пес всхрапывает во сне, его морда подергивается. Энгус читает книгу о японском архитекторе Тадао Андо, который строил церкви из бетона. Я, зевая, потягиваю вино. Прежде чем идти спать, нужно разобрать школьные принадлежности Лидии, а их так много.