Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 17 – Евгений Бочковский

Это направление и мне показалось заманчивым, и я даже согласился, что ущерб должен относиться ко мне, держа в уме, что пострадать от гепарда вполне себе ничего, так эффектно, что в какой-то степени даже приятно. Но Холмс, не спросив моего согласия, науськал на меня павиана, и в итоге скорее отталкивающая, чем устрашающая обезьяна причинила мне те самые повреждения, которые требовались, и, что мне особенно не понравилось, передано это было фразой «покусала за мягкие места, чем обратила в бегство». Уступив моему протесту, Холмс произвел замену, и вышло, что я был жестоко ранен, но отказался покинуть Сток-Моран и бросить Холмса одного в самом опасном месте Суррея и всей южной Англии, вопреки его просьбам отправиться за медицинской помощью.

– Этот ваш жест, – с пафосом произнес Холмс, – то, что вы остались в строю, хотя по всем правилам ведения боевых действий должны были поступить в лазарет, это производит еще более сильное впечатление, чем моя победа над парочкой злобных зверей.

При упоминании о его победе я почувствовал укол ревности, особенно болезненный оттого, что в памяти еще сидела фраза про мое бегство с покусанными мягкими местами. Кроме того, на этой стадии сочинительства я начал ощущать нечто вроде ряби в мозгах. Общеизвестно, что на воде такой эффект создает ветер. Подобное же явление породил в моей голове слишком резвый поток всевозможных идей – одна другой фееричнее, и я предложил Холмсу немного передохнуть.

– Ни в коем случае! – категорически возразил он. И принялся также горячо объяснять, что, пока эффект литературного бесстыдства, приданный нам Агатой и Кристиной, еще витает в мозгах, пока мы готовы позволить себе все, что придет в голову, нельзя бросать! Иначе скепсис возьмет свое, и мы (особенно я!) опять примемся сомневаться во всем.

– Ладно, – уступил я, потому что подумал, что возможно, именно так Дойл и пишет. Поскольку рассказ в отличие от романа проживает короткую жизнь, логично допустить, что секрет особенной яркости и живости творений Дойла таится в одном единственном подходе, за который он успевает начать, развить и завершить задуманное. Этот краткий выплеск энергии – самое ценное и искреннее, как первое верное впечатление от увиденного. Следующие попытки, особенно с намерением улучшить, будут только извращать саму суть новеллы.

– Не кажется ли вам, Холмс, что пора бы уже нам приступить к дому? – спросил я.

– Например?

– Например, проникнуть в него?

– При условии, что внутри куда ужаснее, чем на лужайке, иначе накал, созданный нами вначале, сразу же спадет. – Холмс в задумчивости повертел смычком скрипки, которым еще несколько минут назад размахивал словно шпагой, когда рождалось описание его схватки с гепардом. – Чем бы таким наполнить жалкие три комнаты Сток-Морана, чтобы читателя била неослабевающая дрожь от каждой строчки?

– Ну как же! Там уже есть змея, – напомнил я. – Правда, одной гадины для повелителя змей маловато. «Повелитель змеи» как-то не звучит.

– Верно, Ватсон! – с одобрением отозвался Холмс и похлопал меня смычком по плечу. – Превратим комнату доктора в серпентарий!

– А что это?

– Нечто вроде оранжереи, только вместо горшков с цветами целые гроздья змей, беспорядочно развешенные повсюду.

– Вот это да! – поежился я. – Зачем же это сделано?