Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 76 – Евгений Бочковский

Я присматриваюсь к нему, стараясь понять, как лучше повести разговор. Что ему ближе – выступать свидетелем в суде, сплетничать среди соседей или многозначительно помалкивать, давая понять бесхитростными знаками, что ему-то тоже кое-что известно? Так или иначе, говоруны почти всегда стремятся поучаствовать в громком деле. Хотя бы не напрямую. Судя по его словам, он тщательно штудирует едва ли не все газетные репортажи о деле Ройлотта, доступные здесь. Возвращаюсь к Элен Армитедж. Отклик все тот же. О том, как все здесь шокированы этой новостью. Кто бы мог подумать, что мисс Элен (он предпочитает называть ее по старинке) так не надолго переживет сестру и отчима. Как можно не навязчивее интересуюсь, как относились к ней в округе.

– По-разному. – В уклончивости ответа чувствуется нечто нехорошее.

– То есть, как я понимаю, без особой любви? Отчего же так?

– Трудно сказать, сэр, – тянет он с некоторой неохотой, – чем-то она им не угодила.

– Ну, а лично вам? – уточняю я вопрос, держа в уме вероятность того, что под «ними» спрятано его собственное отношение.

– Я вам скажу так, сэр. Все мы здесь уважали мисс Элен. Сток-Моран целиком держался на ней. Хозяйство и все остальное.

– А как же отчим?

– Видели бы вы, сэр, доктора Ройлотта, поняли бы сами без лишних слов, – смеется Сэйлз, и эта первая более-менее откровенная реакция выдает явное злорадство.

Поскольку такой возможности мне не представилось, мои дальнейшие вопросы обусловлены желанием понять, насколько Ройлотт из «Пестрой ленты» соответствует Ройлотту, которого знал Сэйлз. Действительно ли он приходил в бешенство по пустякам? Чем ему не угодил кузнец? Или доктор Ройлотт прописал ему водные процедуры?

Оказывается, ничего подобного и близко не было. Никаких ссор доктор ни с кем не устраивал, потому что человеком был не вспыльчивым, а угрюмым и замкнутым. Встреч сторонился и, если не был в отъезде, то бродил молчаливый и понурый по своему клочку земли или по дороге в Летерхэд. Даже зная, что доктор не ответит на его приветствие, Сэйлз все равно махал ему из окна всякий раз, когда видел его. Он показал мне место, откуда ему обычно был виден шагающий по дороге Ройлотт. Да, он не был агрессивен, и тем не менее вызывал настороженное, близкое к неприязни чувство. То ли так воспринималась его замкнутость, то ли действительно не обошлось без высокомерия, только Сэйлз отзывался о нем как о человеке надменном и уверял меня, что это было общее мнение. «Согнуть кочергу? Ну что вы!» Нет, таких сцен доктор Ройлотт не устраивал и с кулаками ни на кого не набрасывался. Для этого нужно испытывать хотя бы малейший интерес к людям. Надутый индюк, бездельник и неприветливый мечтатель – вот он кто, этот доктор Ройлотт. Сторонящийся знакомств, избегающий соседей, в особенности таких, как мистер Сэйлз. То есть желающих при случае почесать языком. Что имелось в виду под словом «мечтатель»? Зачастую такого прозвища удостаивается человек рассеянный, витающий в облаках. Или же Сэйлз ухватил главное, а именно, что у этого человека была мечта? Вполне четкая идея, хотя бы в мысленных устремлениях? Но тогда не потому ли мечтатель угрюм, что мечта не сбывается или вовсе разбилась? Глупо спрашивать у простака из придорожной гостиницы, похож ли был его сосед на ученого, безуспешно бьющегося над научной проблемой. Не секрет, что неудачи производят благотворное влияние лишь на полицейских, подстегивая их словно гончих. Другое дело, поэты, музыканты и прочая хлипкая публика. Ученые – тот же сорт. Если работа Ройлотта зашла в тупик, мог ли он в отчаянии пренебречь мерами предосторожности и допустить тем самым несчастный случай? Выглядел ли доктор Ройлотт так, будто что-то утратил? Заданный мною даже в самой приземленной форме вопрос на сей счет привел Сэйлза в недоумение. А что бы предпринял он, если бы сгорела его «Корона»?