Книга Озеро призраков, страница 12 – Рональд Малфи

Холодный ночной воздух сразу же заморозил воду на моей штанине, и тонкая ткань прилипла к ноге, как вторая кожа. Обжигающий холод поднялся по бедру до промежности, и яички снова попытались проделать фокус с исчезновением. Меня трясло.

По неосторожности я потерял равновесие и рухнул на левый бок, ударившись так, что лязгнули зубы. Я услышал, как что-то треснуло – то ли лед, то ли мои кости.

Окурок вылетел изо рта, и я наблюдал, как он, будто в замедленной съемке, кувыркается в воздухе. Почувствовал, как ледяная вода обжигает ребра и руку. Словно во сне, поверхность подо мной сдвинулась: лед треснул и раскалывался на части.

Выплюнув поток ругательств, я быстро перевернулся на спину, отдаляясь от расширявшегося разлома. Даже перекатываясь, я слышал, как ломался лед – так трещит костер.

Я продолжал катиться, пока инстинктивно не почувствовал, что опасности нет. Остановился. Глаза были закрыты, хотя я не помнил, что зажмурился. Дыхание с присвистом вырывалось из сжавшегося горла.

Затем непонятно отчего меня разобрал смех.

Я гребаный идиот.

Перекатившись набок, я, все еще содрогаясь от смеха, пополз к берегу. Добрался до ветки, нависшей над озером, и схватился за нее. Наконец обретя опору, я поднялся и сошел с замерзшего озера на твердую почву. Хотя рядом никого не было, чувствовал я себя крайне глупо.

Впереди среди деревьев хрустнула ветка.

Я замер. Снова показалось, что кто-то движется в сплетении сосновых лап, но точно сказать было нельзя.

– Эй! – позвал я дрожащим голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Если да, от помощи я не откажусь.

Никто не ответил. Никто не шевельнулся.

Я уставился в просвет между деревьев, но ничего не увидел. Может, это был олень? Какой-нибудь лесной житель, пробиравшийся через подлесок… Тело онемело от холода, поднимавшегося от омертвевшей левой ноги. Дрожа, я сделал глубокий вдох и стал подниматься по заснеженному берегу, направляясь к дому.

Говорят, что природа не знает смерти: если ты существовал, то все твои части, рассеянные по ветру или сочлененные, пребудут вечно. Густая пыль может покрыть останки истории человека, но не сотрет память.

Представьте большой квадратный зал для собраний с бирюзовым ковром и алебастровыми звукоизолирующими плитками на потолке. Под яркими прожекторами темнеют скамьи красного дерева; на них сидят местные зеваки. В конце зала – большие двойные двери со скошенными медными ручками: сияющими, недавно начищенными.

У задней стены стоит группка серьезных людей, облаченных в одежду, которую они, по своему невежеству, сочли наиболее официальной из всего имеющегося в их гардеробе. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу. Набриолиненные волосы мужчин, разделенные странным пробором, прилипли к черепам; на ладонях женщин отпечатались полумесяцы ногтей – там, где они впивались в кожу. Их прически вышли из моды, но они явно не знают об этом, что лишь подчеркивает: они из глуши. Провинциальная родня моей матери собралась в большом городе – родном городе отца – по важному случаю.

На другом конце зала – большое возвышение вроде подиума, сборное и ступенчатое; тиковое дерево в пятнах золотой и серебряной краски недавно покрыто шеллаком. Множество людей сидит на скамейках и стоит у задней стены, сбившись в кучу, словно для тепла, но нас интересуют только четверо из них. Мой отец с пустым взглядом; складки его костюма похожи на тревожные морщины. Мать, совсем не способная сконцентрироваться на происходящем, хотя и глядит не моргая. А еще пара оставшихся сыновей – два подростка. Присмотритесь к угрюмому тринадцатилетнему мальчишке с оттопыренными ушами и нервными руками.