Книга Погасни свет, долой навек, страница 108 – Дарья Иорданская

– Батильда и сыновья? – Элинор моргнула, но вывеска, выведенная причудливым шрифтом, никуда не делась. Батильда, надо же. – Идем.

Ей, собственно, было все равно, куда заглядывать. Ей даже было все равно, что покупать, Элинор почти лишена была женского тщеславия. Она поднялась по ступеням, толкнула дверь – звякнул колокольчик – и заглянула в просторное помещение. Прилавок скрывался за ворохом тканей, стены – за яркими картинками, образцами материалов, за спинами роскошно одетых манекенов.

– Вот это подойдет вам вполне, мисс. – Бойкая Пегги вновь дернула Элинор, показывая на яркий, ультрамариново-синий наряд в тончайшую голубую полоску, просто кричаще-экстравагантный.

– Нет уж, – покачала головой Элинор. Ей следует ограничиться парой простых, немарких платьев, если таковые, конечно, сыщутся в этой пещере чудес.

– Ах, Mademoiselle! Простите, что заставила вас ждать! – из-за шторы появилась дама неясного совершенно возраста, из тех, что в равной мере могут быть и совсем юными, и почти старыми. На ней было дымчато-серое платье, скроенное по самой последней моде, в котором только при очень богатом воображении можно было усмотреть униформу работницы магазина. Впрочем, легкий акцент выдавал в женщине француженку, а им, как известно, многое позволительно. – Вы прелестны, птичка моя. Присаживайтесь, присаживайтесь. Что привело вас к старой Батильде?

Элинор захотелось выйти на воздух, избавиться от наваждения, сбежать от этой женщины, которая говорила не как продавщица из магазина готового платья, а как цыганка-гадалка из дешевого балагана. И пахло от нее соответственно: пряностями и крепким табаком.

– Аx! Cherie! Батильда такая глупая! Конечно же, вы пришли за платьем. Идите за мной, птичка моя. А ты… – взгляд Батильды стал вдруг строгим и цепким, стоило ей обратить внимание на Пегги, но быстро потеплел. – А ты выпей оранжаду, дорогуша. Он там, на столике.

Нужно было бежать, но вместо этого Элинор, как завороженная, покорно пошла за продавщицей в дальнюю часть залы, через полускрытый шторой дверной проем в просторную и ярко освещенную зеркальную комнату. Батильда прищелкнула пальцами, и перед Элинор запестрело от тканей, кружева, кожи, шелковых лент, снова кружева, и выбрать из этого было решительно невозможно. Потому что вся эта яркость и пестрота были ей чужды.

Только не учительские скучные платья.

Элинор выдохнула медленно – воспоминания об этих словах отчего-то вызывали в ней гнев – и провела пальцами по шелку юбки. Ткань была синей, ярко, насыщенно, пленительно синей. А покрой, что ж, да, учительским. Воротничок-стойка, застежка из резной кости у горла, лиф лишь намекающий на то, что у его обладательницы есть грудь, широкий пояс точно на талии и мягкий, не стесняющий движение изгиб юбки, едва заметный турнюр только за счет заложенных сзади складок.

– Революционное платье, – одобрительно улыбнулась Батильда. – Аh! Mademoiselle, cette robe vous habille à ravir![30]

Элинор снова провела по ткани, которая нежила ее кожу легким, едва уловимым прикосновением. Еще мгновение назад она хотела сказать: «Нет, я не ношу такое!» – но с каждой минутой все труднее было отказаться от искушения. Платье было прекрасно. И странным образом, сочетая в себе то, что не нравилось Элинор и Дамиану Гамильтону, будь он проклят, платье так и звало: купи меня.