Книга Зеркало королевы Мирабель, страница 4 – Дарья Иорданская

— Королева объявила перепись, полную, с занесением всех примет в различные рере… рестре… рее..

— Реестры, — подсказал Фламэ.

— Ага. Все и бросились в родные города, собирать документы. Вроде как, дома и стены помогают, да? — Бенжамин подался вперед и доверительно сообщил. — Сестрица у меня в Шеллоу-тоне. Не могу позволить, чтобы переписчики эти ее обидели или оскорбили.

Фламэ представил себе "сестрицу" лорда Бенжамина. Потом представил себе переписчиков — те и вовсе вышли сторукими чудовищами-великанами. Но все же, музыкант согласился. Нельзя допустить оскорбления девы.

* * *

Тех шести-семи медяков, которые бросили музыканту слушатели, на комнату конечно не хватило. Однако трактирщик совершенно бесплатно позволил ему и еще нескольким бедолагам переночевать на лавках в общем зале. Фламэ занял местечко у очага, положил под голову свой дорожный мешок, укрылся плащом — тем, совсем старым, с прорехами и заплатами — и стал смотреть на огонь. Спал он плохо. Всегда. В юности мешало вечное нетерпение, мальчишеское желание поскорее отправиться на новые подвиги, чтобы прямо с рассветом и прочь от дома. Потом мешали мысли, потом — нечистая совесть. Теперь вот опять размышления. А еще накатил страх, гадкийи липкий. Перепись устроили, приметы записывают. Его, значит, ищут… Фламэ едва не расхохотался в голос. Ну конечно! И весь мир тоже вокруг него вращается, сначала в одну сторону, потом в другую. Фыркнув, музыкант повернулся к огню спиной.

До этого момента он планировал дойти по тракту до Шеллоу-тона, поучаствовать в празднествах, а там по обыкновению свернуть на нехоженые дороги и обойти столицу стороной. Музыкант коснулся пальцами уха, где бугрился шрам. Чего бы ни добивалась королева, ему — Фламэ — грозят одни неприятности. Поворачивать назад смысла нет. Пока доберется до границ с Изумрудной долиной, встретит не один отряд таких "переписчиков". Чудо, что до сих пор не встретил.

Фламэ вновь повернулся, стал рассматривать потолок.

Остается одно: навязать свое общество лорду Бенжамину, большому ценителю героических песен.

Музыкант повернулся к огню и протянул руку, грея озябшие пальцы.

— Эй, горлодер, кончай скрипеть! — крикнул кто-то.

* * *

Утром погода не улучшилась, что было, в общем-то, неудивительно. В здешних местах осень всегда была долгой и пакостной. За прошедшую ночь земля смерзлась, лужи покрылись корочкой льда, а снег запорошил седую от инея траву. Постояв на пороге, Фламэ мрачно изучил дорогу. Небо было ясное, и на горизонте уже можно было разглядеть шпиль ратуши Шеллоу-тона и колокольню. Тюрьма там тоже была неплохая, крепкая, но уж больно холодная.

— О чем задумался, певец? — Бенжамин от души, или скорее, со всей дури хлопнул музыканта по спине.

— День больно погожий, — выдавил Фламэ и украдкой подул на озябшие пальцы.

Лорд-наемник оглядел его с ног до головы. На ногах рвань, выдаваемая за сапоги, на плечах — плащ из тонкой шерсти. Только гитара была укутана в кусок хорошей плотной ткани. Бенжамин с какой-то жалостью посмотрел на худые покрасневшие от холода руки музыканта. Фламэ испытал странную смесь удовлетворения и брезгливости. Он ненавидел, когда его жалели, и обожал — когда ценили по заслугам.

— Куда направляешься, певец? — спросил Бенжамин.