Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 19 – Ариэль Дорфман

Я не смог приманить сон в ту ночь дома у Иоганна Кристиана на Дин-стрит. Не только из-за дневных волнений. Меня преследовало нечто более зловредное: образы двух моих маленьких братьев то и дело проникали в мысли, тревожа, словно боль в горле. Это только мое воображение – такой зуд голосовых связок. Тем не менее меня преследовала дикая мысль, что Бог может явиться за мной, как Он приходил за ними. Почему я дышу, нюхаю, ем, сру, сочиняю, играю на клавесине, играю на скрипке, купаюсь в похвалах, почему я могу рассмотреть падающий снег в отражении на потолке, придумываю новую сонату, трогаю гладкую поверхность простыней, ощущаю мягкость подушки под головой – почему, почему, почему именно я бодрствую на этой постели в Лондоне, а они стали прахом в Зальцбурге? Мы занимали одно и то же место внутри нашей матери, я рос в той темноте, которую познали до меня они, вышел в мир из этой чудесной темноты следом за ними. Вот только я остался в этом мире, а они его покинули.

Может, теперь моя очередь умереть: наказание за пренебрежение требованиями отца, за сокрытие моих планов от моего ментора Иоганна Кристиана, за то, что на доброту матери я ответил неповиновением.

Я успокаивал себя воспоминаниями о том, как великолепно прошел вечер, как Господь Всемогущий осыпал меня дарами, не забыв добавить табакерку как приз в самом конце.

Награда вполне заслуженная и заработанная! Не только тем, что играл на пианино после обеда со всеми фокусами, которые продемонстрировал в соответствии с обещаниями моего папы и ради которых и оказался на Дин-стрит. И не только исполнением музыки. Другие выступления, игры, которые следовало вести столь же ловко, как играть на скрипке, – все были выполнены жизнерадостно и все же с дурными предчувствиями: с мыслью о том, что в какой-то момент все личности, сидевшие сначала за столом, а потом в гостиной, разойдутся, как в конце концов расходятся любые посетители, и оставят нас одних – меня и маэстро Баха. И тогда мне придется прекратить музыку и игры, и стать посланником, и, возможно, навлечь на себя его гнев из-за этого предприятия. Возможно, он сочтет предательством уже то, что я сходу не отверг предложение его врага.

Сказочное и великолепное – вот каким все должно было быть той ночью, пусть и окрашенное умоляющим взглядом Джека Тейлора и его свистящим голосом, – но все портил далекий шевалье, – чудовище или святой? – которого мне не суждено было встретить.

Это так? Я все хорошо помню?

Вспоминал ли я про шевалье, пока нам подавали жареного каплуна, печеночные клецки, обваленную в миндале форель, трюфеля, шоколадные конфеты? Беспокоился ли я о Джеке Тейлоре, когда мы все сидели за столом: Абель с его последней пассией, восхитительной Полли Янг, и Кристель, и божественная певица Клементина, чью руку я целовал чуть раньше, в Карлайл-хаусе? О, что это была за компания! И она стала еще лучше, когда к нам присоединился Джованни Манцуоли, прославленный кастрат, который давал мне потрясающие уроки пения в последние несколько месяцев. Какую выдающуюся группу собрал лорд Танет, которому принадлежала та табакерка, принадлежало наше время и принадлежал тугой кошелек, из которого будет оплачена эта трапеза – хотя празднество открыла его жена, леди Танет, которая напыщенно предложила развлечься!