Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 21 – Ариэль Дорфман

– Леди вперед. Клементина, mia cara[4]…

– Очень просто. Ребенком – мне было два или три года – в Венеции моя няня водила меня на прогулки мимо Ospedale della Pietà[5]. И я слышала, как детский хор, хор найденышей, поет за его стенами, так что, наверное, первыми я услышала произведения Вивальди, именно он направил меня на эту карьеру, хотя я никогда не встречалась с этим превосходнейшим композитором и не встречусь, не встречусь.

– Вивальдо?[6]– переспросила миледи Танет, хмурясь. – Кажется, этот человек перестал быть интересным, после того как умер… когда это? Пятнадцать лет назад, больше?

– В Вене, – откликнулась Клементина, – в бедности и забвении, похоронен в могиле для нищих. Его прозвали Красным Священником из-за ярких волос. Ему не следовало уезжать из Венеции, не следовало искать счастья в Вене, в городе, где не ценят истинных гениев.

– Не ценят истинных гениев? – возмутилась миледи Танет. – Неверно, неверно. Этот Вивальдо – или как там его звали – был просто мимолетной модой. Не как Телеман, чья музыка будет жить в веках. Меня тревожит, Клементина, что такая выдающаяся певица, как ты, обязана своим мастерством человеку столь мало талантливому, этому Вивальдо, который справедливо забыт в наше время. – Не дав Клементине времени возразить, что будущее по-иному оценит величие Красного Священника, ее светлость высокомерно продолжила: – А что насчет тебя, Полли, нашей единственной конкурсантки, рожденной на этом острове?

– Гендель! – Полли с жаром выдохнула это имя. – Мне было пять лет, и у меня уже был такой голос, что птиц завораживал. «Ты должна пойти со мной в Ковент-Гарден», – сказал мой отец. «Будет спектакль?» – «Нет, оратория. “Самсон”. Очень трагичная и величественная, но подходящая для ребенка, потому что злодеи наказаны, а добродетель торжествует». Гендель дирижировал. Я его видела, я его услышала, я влюбилась – в него, в его музыку, во всю музыку.

– А, да, это было, видимо, в 1743 году, когда «Самсона» исполнили впервые, – сказал Абель и собрался было еще что-то добавить, но Полли нетерпеливо взмахнула рукой, давая понять, что ее повествование не окончено.

– После концерта я подбежала к Генделю, отец не смог меня задержать. «Папа Гендель, – закричала я, – папа Гендель, мне так понравилось!» А он повернулся и поднял меня в воздух. «А ты, моя девочка с огненными волосами? Кем ты станешь, когда вырастешь?» А я ответила: «Певицей, папа Гендель, я буду петь твои песни, когда вырасту. Как Китти Клайв. Она тоже рыжая, как я, и я буду петь, как она. Но я буду доброй, не такой, как Далила!» Как я помню, он не был весельчаком, и своих детей у него не было, но мой энтузиазм вызвал у него подобие улыбки. «Отлично! – воскликнул он. – Пора нам иметь больше английских певцов и меньше – из Италии, хотя я до сих пор немного пристрастен к синьоре Аволио. Впредь я намерен для моих ораторий нанимать только подданных нашего доброго короля Георга, делая исключение для кастратов. Мы должны доказать Милану и Венеции, моя огненноволосая девочка, что Лондон – это новый центр всего мира».

Этому патриотическому завершению рассказа все вежливо похлопали. За исключением Клементины Кремонини, которая наморщила чудесный носик, явно досадуя на новое оскорбление своей родины, уже третье за этот вечер.