Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 49 – Ариэль Дорфман

Джек Тейлор не стал тут же предлагать осмотреть маман – и мы оба знали причину. Лондонский Бах обвинил отца Джека, шевалье, в убийстве или (если даже первое было лихорадочным преувеличением) в ужасающем неумении, но из-за этого обвинения Джек Тейлор не захотел вмешиваться, ему нужно было позаботиться о том, чтобы в случае, если с моей матерью произойдет нечто очень серьезное, он не будет считаться виновным. Если случится смерть (вот, слово произнесено, пусть только в моих отчаянных мыслях), то ее хотя бы не припишут ему.

– У меня есть друг, французский врач, некий Ландрю, преданный мне с тех моих времен в Париже. Я ему немало помогал, пока мы были пареньками, и извлекал его из будуарных затруднений, которыми не стану вас утомлять. Он тогда был большим любителем музыки и наверняка остался им и сейчас и, несомненно, как и весь Париж, осведомлен о ваших деяниях. Я уверен, что он с радостью посетит вашу уважаемую матушку исключительно из любви к вам: он будет вознагражден тем, что вы пообещаете как-нибудь прийти к нему домой и усладить одной из ваших сонат. Вы позволите мне с ним связаться?

– Моя мать не захочет слушать врача из Франции – только такого, который говорит по-немецки. – Я вздохнул, радуясь тому, что могу сказать ему нечто соответствующее действительности. – Я не знаю, что делать.

Мы свернули с рю Реамюр и наконец оказались перед домом номер шесть по рю дю Гро-Шене.

– Если вашей матушке станет хуже, прошу вас не стесняться и прийти ко мне. Я остановился в «Отель де Бретань», рю Круа-де-Пти-Шамп.

Я не стал говорить, что именно там Иоганн Кристиан собрался поселиться в Париже. Возможно, Тейлор об этом знал, а возможно – нет. При удаче они однажды встретятся в коридоре, так что мне не придется их сводить или препятствовать их встрече. На меня навалилась огромная усталость – тяжелая, словно органный концерт Букстехуде. Не помню, попрощался ли я с ним. Тейлор довел меня до моего дома, он сможет снова меня найти, он не собирается в скором времени уехать из Парижа. В тот момент мне хотелось только подняться по лестнице и увидеть маман.

Она ждала меня. Как бы поздно я ни приходил. Она не выходила днем: боялась грязных улиц, упрямо отказывалась выучить хоть пару слов на французском. За последний месяц она только один раз выбралась на прогулку в Люксембургский сад с Гертрудой Хайной (маман не могла отказаться: она, как и я, была в долгу у мадам Хайны, издававшей мои симфонии), и моя милая матушка пришла домой очень взбодрившейся, позже описав мне все скульптурные изображения героинь и святых, воздвигнутые Марией Медичи, каждый цветок, каждый гадкий взгляд садовника, когда она подходила ближе, чтобы насладиться цветочным ароматом. «Почему бы не выходить почаще, маман?» Но она была тверда: ей нравится оставаться в безопасной комнате, пусть она и темная, а внутренний дворик – уныл. Она была рада, конечно, немногочисленным гостям, запоминая все подробности их разговоров, что служило прелюдией к моему рассказу о моем дне: с кем я встречался за ленчем, как прошли уроки, как продвигается балет «Безделушки» для Новерра, встретился ли я уже со знаменитым Бенджамином Франклином, что слышно о возможной войне между Англией и Францией, будут ли в ней участвовать Пруссия, Австрия? Какое нам дело до Американских колоний, вопрошала она сурово, почему Декларация независимости в той далекой варварской стране должна нас касаться, почему это должно нас занимать? Правда ли, спрашивала она, что людей у нас дома хватают на улицах, вытаскивают из постелей, чтобы сделать солдатами? Цены на трюфеля все такие же огромные, нашел ли я черный порошок в аптеке? И, наконец, самое важное – единственное, что ее действительно занимало: что я сочинил? Жаль, что по узкой лестнице и коридору нельзя протащить клавесин, хотя воздух в этом районе хороший, это надо признать… Над какими чудесами я работаю у Легро – надо надеяться, хозяин дома не слишком часто прерывал меня своим виртуозным, хоть и резковатым бельканто, ох, как жалко, что у нас нет нужной приватности, но «ты ведь что-нибудь для меня сочинил, да»?