Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 65 – Ариэль Дорфман

Однако Лондонский Бах сдержал свое слово и свой нрав, глядя на нас обоих с каменным лицом, не позволяя себе даже вздохнуть. Он слушал историю последних дней своего отца, словно она его не касалась, словно происходила с кем-то едва знакомым.

Иоганн Себастьян Бах убедился в том, что дверь плотно закрыта и заперта, и взял с шевалье клятву хранить тайну. К таким просьбам шевалье привык и выполнял их неоднократно, так что спокойно согласился и на этот раз. «При условии, – добавил он, – что это не затронет моей чести». Старший Бах заверил его в том, что в его предложении нет ничего бесчестного. Напротив: оно проистекает из высокого стремления, пусть на первый взгляд (и тут незрячий композитор улыбнулся иронии такого выражения, использованного слепым в разговоре с глазным хирургом) оно и может показаться немного странным и необычным.

«Я провел всю жизнь, сэр, – проговорил старший Бах, подбирая каждое слово неспешно, словно отдельную ноту органа, взятую кристально чисто, – всю жизнь, говорю я, все осознанные минуты моего существования, служа Богу. Я могу даже позволить себе заявить, что поставил свою бессмертную душу на уверенность в том, что моя музыка – это наилучший способ проставить имя Его. Сочиняя музыку и играя на органе, исполняя свои священные творения – и те, которые не казались священными, но все равно содержали достаточно красоты, чтобы радовать Господа нашего, – я часто ощущал, что предстаю пред Ним. Со всей скромностью говорю, что мое ничтожное творчество было способом подражать Его непрестанному творению и сохранению всего сущего. Со всей скромностью говорю, что я просто шел по Его стопам».

Тут шевалье позволил себе вставить собственный комментарий: «Мы не такие уж разные, мы с вами, музыканты и врачи. Творческий человек пытается придать форму нашему искаженному миру, а врач – прибавить здоровья деформированному и больному телу. Борясь на самом деле не с другими практикующими то же искусство и даже не с собственными недостатками, но с самой смертью. Зная, что проиграем эту партию. Но должен признать, дорогой капельмейстер, что музыка в этой битве за исцеление может пойти дальше медицины. Если я и сделал все возможное, чтобы восстановить ваше ухудшившееся зрение, и готов буду это сделать во второй и в третий раз, то именно ради того, чтобы вы могли продолжить ваш божественный труд. Такова моя задача: не допускать распада, чтобы простые смертные могли через вас прикоснуться к райскому уголку. Я художник тела, который спасает жизни ради того, чтобы художники души, подобные вам, могли в итоге сделать нашу жизнь достойной спасения».

Джек Тейлор помолчал.

– Вот каким человеком был мой отец, на самом деле был.

Опасаясь, что этого Кристиан не стерпит, я поспешно задал собственный вопрос:

– И как Иоганн Себастьян принял такое сравнение?

– «Понимаю, – сказал старший Бах, – но, боюсь, это вы не понимаете. Позвольте мне повторить: я никогда не был так близок к Богу, как в моей музыке. И тем не менее даже в самые возвышенные мгновения чего-то… как это неизбежно для смертных, как мне казалось… чего-то не хватало. Оставался крошечный зазор между мной и Богом. Бог всегда был на один восторг дальше, всегда отступал, когда я приближался к нему в моих фугах, был на один шаг впереди, когда я преследовал Его: так близок, настолько рядом, так доступен, так открыт моим объятиям и в то же время ускользал в вечность, когда я воспарял. Бог скрывался за облаками в тот момент, когда мои звуки и гармонии обволакивали – нет, покоряли небо. Я не мог признаться, что это разочаровывает, зная, что этим расстоянием было расстояние смерти, что мне надо перейти эту реку, чтобы предстать перед Небесным Престолом, что только тогда станет возможным истинное слияние с Богом. Я говорил себе, что надо быть терпеливым и ждать Его за вратами рая, за вратами моей плоти. Тогда я увижу Его во всем Его великолепии. И все же, когда я постарел, когда дни мои стали сочтены, а конец приблизился, я молил Бога об еще одном мгновении отсрочки и уверенности, чтобы Он дал своему слуге один отблеск Его сияния, один брачный миг растворения в Его объятиях. «Моими собственными глазами», вот о чем я молил: пусть это будет явлено моему смертному взору, один, всего один раз перед тем, как смерть уведет меня за порог, где только внутренние очи души будут утолять мою жажду».