Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 63 – Ариэль Дорфман

Я объяснил ему.

«Слепота», – сказал я.

Ребенком в Лондоне я еще не испытывал – не мог в своей невинности даже вообразить, что означает слепота. Однако через два года в Ольмюце, когда мне было одиннадцать, в меня пролез паразит оспы, и десять дней я был скорее мертв, чем жив. На десять дней я лишился зрения. То были самые ужасные дни моей жизни – до недавней смерти матери. Ужасно было не то, что я не мог видеть, а то, что эта тьма каким-то извращенным образом стала облегчением. Именно это я и сказал Иоганну Кристиану Баху: я продолжал сочинять мысленно, даже диктовал в бреду ноты моему отцу, не отходившему от моей постели. И то, что я тогда сочинил, оказалось лучше всего, что получалось прежде и, может быть, всего, что мне удастся создать потом. Когда я вырвался из тумана этой болезни и вновь обрел зрение, то, как только посмотрел на себя в зеркало и обнаружил, что оспа изуродовала мое лицо, я разорвал все листы с нотными записями тех десяти дней – уничтожил все свидетельства тех невероятных высот, которых я достиг. Вот что я сказал Иоганну Кристиану Баху: что ненавижу шрамы, которые навсегда останутся на моем лице, но и приветствую их, как напоминание о том, что когда-нибудь я, возможно, снова погружусь в кратер слепоты и найду те ноты, которые там меня дождутся – по ту сторону ночи, возможно, лик Божий.

– Лик Божий? Опять лик Божий?

Он начал метаться по комнате, остановился у фортепьяно, взял пять диссонирующих нот.

– Так тут все дело в слепоте, говоришь?

– Мне кажется, Кристель, что мне надо чему-то научиться от твоего отца. Возможно, нам обоим. Мне кажется, что вам следует поговорить с Джеком Тейлором.

Мы встретились, втроем, на следующий день вскоре после полудня, на нейтральной территории. Они оба остановились в «Отель Бретань», но я решил, что пребывание где-нибудь на открытом воздухе обеспечит нам более спокойное плаванье. У меня было одно любимое кафе, и именно туда я старался направить всех, кто был готов меня пригласить и раскошелиться на оплату счета, на острове Сен-Луи, на самом его кончике, обращенном к саду и заднему фасаду Нотр-Дам, омываемом быстрыми водами.

Я зарезервировал столик снаружи и, придя раньше их обоих, расставил три стула идеальным треугольником для (как я полагал) цивилизованного разговора.

Джек Тейлор, как обычно, околачивался поблизости: кто знает, сколько он высматривал меня, чтобы иметь право подойти. Я усадил его по левую руку от себя. Он почти сразу же снова встал, нервный, бледный и чуть ли не больной от беспокойства. Я жестом пригласил его устроиться за столом. Он послушался, но снова вскочил: массивная фигура Иоганна Кристиана неуклюжей походкой двигалась к нам со стороны правого берега.

Я тоже встал, и мы оба, Джек и я, поклонились одновременно, словно певцы или актеры после спектакля, вот только спектакль еще не начинался. Оставалось только надеяться, что по его окончании мы раскланяемся не менее изящно и дружелюбно.

Иоганн Кристиан не стал протягивать руку для пожатия.

Он уселся справа от меня.

Я провел ненужный ритуал знакомства как мог, с фальшивой веселостью промямлив, что они не встречались, но их отцы друг друга знали, и поэтому… Тут я поспешно заткнулся и знаком попросил хозяйку заведения подать нам кофе.