Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 60 – Ариэль Дорфман

Но на самом деле это было не все.

Я все еще не встал от инструмента. Набрал в грудь воздух – и…

Первые аккорды «Аллегро маэстозо» сонаты ля минор! Поймет ли он это, эту боль? Поймет ли он эту тяжесть на сердце? Поймет ли он этот диссонанс? Поймет ли? Поймет ли? А если поймет, то как воспримет «Анданте кантабиле кон эспрессионе», «прощай», которое еще не сказало «привет!», «привет», который хочет никогда не прощаться? Поймет ли, поймет ли? А если эта буря поглотит его, потребует слишком многого, разорвет нашу связь, заставив столкнуться с демонами, которым я даю волю, и неукротимую ярость которых он, как и любой смертный, ощущает в себе? Поймет ли он, поймет ли? Что утешение и тени идут рука об руку, что если мы готовы любить, нас ждет горе, та цена, которую мы платим за слишком сильную и глубокую любовь в той яме, которую сами себе вырыли? А потом «Престо» – о да, я отвечаю той его симфонии, которую он создал, чтобы предварить мою собственную симфонию тринадцать лет назад в Карлайл-хаусе: я повторяю три части той моей далекой симфонии – первой, которую я сочинил. Те же названия тех же частей, но насколько другим стал этот Моцарт за пианино в Париже, насколько далеко я ушел… может, слишком далеко. Если не поймет он, то кто тогда поймет, кто поймет, что именно для этого меня привели в этот мир, для чего нас всех привели в этот мир и что я благословлен или проклят этой задачей, и я ее выполню, выполню спешно, выполню медлительно, до горького радостного конца? Поймет ли он, поймет ли он? Поймет ли он, что это – ритм Вселенной, которому моя мать учила меня каждым ударом своего сердца, которое однажды умрет, пока я проплывал свой путь к этому мгновению, этой музыке, этим «Аллегро», и «Анданте», и «Престо», что мы можем защититься от этих страхов – но только временно, на протяжении этой короткой сонаты жизни, и что мы умрем, и с этим мы ничего не можем поделать, поймет ли он, поймет ли он?

А потом инструмент затих и мои руки легли – кто знает, может навсегда? – на мою подругу-клавиатуру, и я закончил, если что-то когда-то может закончиться в этой жизни, не считая самой жизни.

Я не решался посмотреть на своего ментора.

Долгое молчание, а потом его голос.

– Мои соболезнования, – сказал он.

И больше ничего.

Ничего больше, вот только он плакал.

И я плакал вместе с ним.

Он подошел ко мне, обнял меня.

– Было тяжело? – шепнул он мне на ухо.

Это был тот удобный случай, на который я надеялся, – возможность сказать, что – да, очень тяжело, но благодаря неожиданному другу из прошлого, я смог… Но такой расчетливый ход был слишком хитроумно далек от того, что чувствовал я и что чувствовал Бах: мы оба были пропитаны неистовством и покоем моего творения. У меня еще будет шанс заговорить о Джеке Тейлоре и о том, как он помог мне пережить эти полтора месяца после смерти матери.

Я высвободился из объятий моего ментора, встал и отошел к большому окну гостиной.

– Это слово, – сказал я, – я о нем думал.

– Соболезнования.

– Да. Я уверен, что вы понимаете маэстро, что это «со» – совместно болеть, испытывать боль другого, сочувствовать его боли. И я вот о чем задумался: а вся музыка, самая лучшая музыка, такая, какую пишем мы с вами, то, что мы делаем и что делали ваш отец, Гендель, Скарлатти, Вивальди и Рамо, – не есть ли она одно долгое соболезнование нашим ближним, отчаянная попытка сопровождать и смягчать их боль, знание того, что они и мы должны умереть, попытка выразить эту боль и уничтожить ее с помощью общей территории идеала, напоминание о бессмертии, которое можно противопоставить нашей печальной судьбе? Вот о чем я задумываюсь.