Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 61 – Ариэль Дорфман

Кристиан громко расхохотался. Как же я любил этот его смех – я уже успел забыть, как я его любил и как по нему скучал.

– Нет нужды в столь сложном философствовании. Да капо, да капо, брависсимо. То, что ты сейчас сыграл, – я никогда не слышал ничего подобного. Исключительно, это просто исключительно!

Я уже справился со своими чувствами – и увидел еще одну возможность напомнить, пусть косвенно, о шевалье.

– Даже от вашего отца? – спросил я.

– Может быть, но у него это было не настолько… личное, наверное, это слово я ищу. Слушая его музыку, чувствуешь, что он написал бы ее точно так же, если бы небеса благословили его семерыми детьми, а не двадцатью, если бы из этих двадцати выжил один, а не десять, или если бы он не породил ни одного сына или дочери, как Гендель. Я уверен, что мой отец написал бы свои «Страсти», свою «Пасхальную ораторию», свою «Кофейную кантату», даже если бы не было короля Пруссии, не было правителя в Веймаре, создал бы ту же череду произведений, если бы находился на вершине горы, а не в Лейпциге. Если не считать самого конца. В конце все стало иначе, было… – Его лицо омрачилось, но ненадолго: надвигающейся грозы не случилось. – Не считая периода перед самой смертью. Точно те же «Бранденбургские концерты», если бы он женился дважды (что и сделал) или остался одиноким, как мастер Гендель… или наш друг Абель. Что до меня, то я не сомневался в его любви, но мое существование не имело ни малейшего значения для его творчества и вдохновения. Он все – даже смерть собственного отца – держал на расстоянии. Так чувственно и все же так далеко. А вот ты…

– А что я?

– Ничего. Так, мимоходом подумалось. Что тебя трогает все. Что этот наш разговор однажды найдет странный, возможно, скрытый путь к тому, что ты пишешь, – и что эта самая мысль… Так ты сочиняешь, и это… Утешает. Утешает, но при этом тревожит. – Он секунду помолчал. – Я бы все мои оперы отдал за возможность побывать у тебя в голове, просто на коротенькое интермеццо – просто посмотреть, удовлетворить свое любопытство. А потом уйти, конечно. Но я подозреваю, что если уж проникнешь в чей-то разум, то обратно пути не будет, ты навсегда будешь там заточен. Так что в целом я лучше останусь в своей скромной персоне, не стану пускаться на столь рискованное приключение. Достаточно слушать твою музыку, которой ты так щедро со мной поделился. Однако из-за тебя у меня остается проблема.

Я ничего не ответил в уверенность, что сейчас он скажет нечто такое, что позволит мне поспособствовать просьбе Джека Тейлора.

– Проблема в том, что мне в ответ нечем тебя одарить, – продолжил Бах. – Ни одно из моих последних сочинений, безусловно прекрасных, не сравнится с твоими в смелости и полете музыкального воображения.

Он сказал нужные слова, сказал, сказал – создал для меня шанс, о котором я молился. Я ухватился за него. Нет, не ухватился. Скорее просунул ногу в дверь, не позволяя ее закрыть.

– Есть и другие способы отплатить за подарок, маэстро. Вы можете сделать для меня нечто, не связанное с музыкой.

– Говори, друг мой. Все что угодно. Достаточно только сказать.

Я сказал. Я произнес слово «Джек», а потом – слово «Тейлор». И поспешил рассказать моему другу, что его бывший противник помогал мне и спасал меня во время сурового испытания, посланного судьбой: я не справился бы с отчаянием, схватившим меня за горло. Сын шевалье помог мне сохранить рассудок, дал силы закончить ту вещь, которую Кристель только что так горячо хвалил, – этим чудом мы обязаны компании этого отвратительного человека.